Эта мысль, давно томившая Кунио, стала нестерпимой после смерти сестры. Он всегда жил чужим умом, чужой волей, чужой указкой. Все решали за него другие. В детстве им правил отец, в школе — учитель, в армии — сержант, в мирной жизни — главный бухгалтер фирмы, где он служил. Эти люди порой давили на него грузом собственного авторитета, порой же прибегали к поддержке верховной власти: бога, императора, лейтенанта — командира взвода, директора фирмы. Отец умер, бог низвергнут, император низведен до роли слабо одушевленной куклы, годной лишь для представительства на приемах и раздачи школьных наград. А главный бухгалтер и небожитель — директор по-прежнему осуществляют свою власть. Они требовали от Кунио повышения квалификации — и он подчинялся. Они увеличивали ему заработную плату и тем призывали к улучшению быта, — Кунио пришлось купить громадный телевизор, наисовременнейший холодильник и наконец автомобиль «Тойопет» за четыреста тысяч иен с годовой рассрочкой. Машина потребовала строительства навеса и регулярной кормежки бензином по пять-десять иен за литр.
Впрочем, он жил в подчинении не только у своих прямых хозяев. Его сознание находилось в иных тенетах: политические демагоги через газеты, радио и телевидение навязывают ему свои решения по всем главным вопросам, от которых зависит жизнь и смерть его близких, да всех малых на земле, именуемой Япония.
В юности ему казалось, что люди, присвоившие себе право решать за него, осияны светом высшей справедливости, недаром же за ними незримо высились бог небесный и земной бог — император. Но эти идолы рухнули и разлетелись на куски в позорный день капитуляции, и теперь указчики опираются лишь на свою беспредельную наглость, рутину и привычную покорность масс.
Но он, Кунио, еще больший раб, чем другие. Полной самостоятельности не оказалось даже в таком интимном его поступке, как женитьба на Эмико. Она работала в баре «Волна» и подсела к нему однажды, когда он в одиночестве тянул виски. Она была очень скромна и разорила Кунио лишь на бутылку тринадцатиградусного пива. Затем пригласила его танцевать и во время танца погладила по щеке. Он никогда не имел дела с хостесс, или бар-герлс, как их еще называют, но знал, что они скромны, серьезны и не позволяют посетителям лишнего, их цель — завязать долгие, прочные отношения, нередко кончающиеся браком. Кончающиеся… А у него с этого началось. Он и трех раз не встретился с Эмико, лишь однажды и то обманом поцеловал ее в губы, когда его пригласили к директору фирмы. Только с Кунио бывают такие истории: отец Эмико, в прошлом военный, а ныне захудалый железнодорожный служащий, оказался другом детства директора, и тот жестко предупредил Кунио, что если он рассчитывает на продвижение, ему следует узаконить отношения с девушкой, которой вскружил голову. Кунио, несомненно, и сам пришел бы к такому решению, Эмико ему нравилась, он был на пороге влюбленности, но именно на пороге, и тут чужая рука вновь схватила его за шиворот и перетащила через порог. Его сердцем распорядились так же властно и беззастенчиво, как раньше распоряжались рассудком и верой. Впрочем, он мог лишь благодарить заботливого, но чересчур нетерпеливого отца Эмико, она оказалась прекрасной женой — нежной и преданной, она подарила ему двух чудесных близнецов: Тацуо-цана и Тадаси-цана, вон они спят на своих коротеньких тюфячках, сжав маленькие крепкие кулаки и шевеля лиловатыми губами. Кунио был счастлив с Эмико, но стоило вспомнить, что и здесь чужая воля опередила его собственный поступок, как в душе закипало раздражение.
— Завтрак готов! — послышался из кухни шепот Эмико.
На столе уже дымился мисосури, он знал, что потом будут соленые огурцы, редиска, вареный рис и чай, этот завтрак ему подавали изо дня в день вот уже восемь лет. Он ничего не имел против горохового супа и зелени, но разве его спрашивали об этом? Перед ним ставили маленькие мисочки — ешь. «А я не хочу мисо-сури, не хочу редиски и соленых огурцов, да и риса я не хочу? Я хочу рыбу, сырую, розовую кету я хочу! И похлебку из красных соевых бобов, непременно красных!» Но он уже отхлебнул горячей, вкусной — в какой уже раз вкусной — гороховой похлебки, покорившись малому насилию столь же безропотно, как и насилию большому.
— Пора будить мальчиков! — сказала Эмико.
Она обогнула плиту обычным гибким движением своего узкого, стройного тела, движение это взволновало Кунио, и неожиданно для себя самого он громко всхлипнул.
— Что с тобой? — растерянно спросила Эмико.
«Кажется, я впервые совершил какой-то свой, да к тому же необъяснимый поступок»…
— Суп попал в дыхательное горло, — мгновенно овладев собой, соврал он.
Эмико улыбнулась, не размыкая нежных, долгих губ, и прошла в детскую.
«И все-таки я сделаю это», — подумал он и не почувствовал жалости к себе.