Кунио Асами рывком отнял тело от матраса: новый день проникал в комнату золотистой пылью утренних лучей. Привычные, до одури привычные движения, привычная влага под мышками и на груди, привычная свежесть воды из плоско расплющенного, как клюв диснеевского утенка, крана умывальника, привычный мятный холодок зубной пасты, привычное прикосновение головной щетки к редеющим волосам и чувствительной коже на темени; неизменное видение хлопочущей на кухне жены; завтрак: мисосури, зелень, рис и чай. («Я хотел бы суп из черных соевых бобов!») «Доброе утро, малыши!» — это проснулись близнецы, подняли с подушек свои черные теплые головы…
В прихожей на телефонном столике рядом с пожелтевшей программой соревнований по сумо лежала телеграмма, извещавшая о смерти матери. Мать скончалась ровно через неделю после похорон Мицуэ: приняла слишком большую дозу снотворного. Телеграмму отправили соседи матери, они же предали земле ее тело. К великому их сожалению, ждать приезда Кунио не представлялось возможным: тело обнаружили лишь на третий день, и нельзя было медлить с похоронами. Мать покончила самоубийством, в этом не было сомнений. Она дала себе ровно неделю испытательного срока: приумолкнет ли в ней лютая тоска по дочери, ощутит ли она в себе хоть малую способность жить дальше. Она поняла, что это безнадежно, и простилась с жизнью. Она не оставила записки, не попрощалась с Кунио, чтобы он не думал о том страдании, которое привело ее к самоубийству; пусть считает, что она не рассчитала дозу люминала. Кунио казалось — это он убил мать. Он не совершил своего поступка, и вот новая жертва. Он понимал вторым умом, что это чушь собачья, он вовсе не причастен к смерти матери, и поступок его мог лишь ускорить ее гибель, но никак не предотвратить…
— Иттэмайримацу!..
— Иттэрасей!..
Солнце. Голубое шелковое небо. Запах океана. Мать была очень маленькой женщиной. Она всегда носила национальную японскую одежду, затрудняющую дыхание. Чтобы облегчить дыхание, приходится горбиться, как бы перегибаться через тугой перехват оби. И мать всегда жила среди низенькой мебели, принуждающей к наклону, и детей она носила за плечами, на широком банте. В старости у нее нарос горбик, совсем пригнувший ее к земле. Она была такая крошечная, что издали ее принимали за ребенка, а вблизи она казалась существом из сказки — горбатый, дряхлый гномик с какой-то зеленоватой щетинкой на изморщиненном личике. Но в мизерном, искривленном, изношенном тельце билось живое, любящее сердце, и сердце не выдержало гибели родного существа, захотело смерти. Наверное, совсем немного порошков понадобилось матери, чтобы перестать быть. И как же это беспощадно, что ей, почти бесплотной — мятый листик пергамента — сопутствовала в смерти унизительная неопрятность!..
Кунио завел машину и двинулся обычным маршрутом на службу. У ограды парка, как всегда окруженный детьми, стоял со своим лотком дрессировщик маленьких птиц. Старик улыбался с дежурной приветливостью. Птичка прыгала от своего домика к звоннице.
— Ваша птичка очень плохо предсказывает судьбу! — крикнул Кунио.
Дети испуганно уставились на Кунио, улыбка застыла на коричневом лице старика. Птичка как ни в чем не бывало зазвонила в колокол. Кунио рванул с места. Послышался жалобный визг и отчаянный женский вопль. Кунио оглянулся: пожилая женщина в темном кимоно причитала над желтой дворняжкой, похожей на лису.
Неужели я ее задавил? Собака, изгибаясь, пыталась лизнуть себя в палевый задик. Когда же хозяйка протянула к ней руку, чтобы приласкать, она сердито тяфкнула и упруго отскочила в сторону. Слава богу, кости целы, я просто толкнул ее колесом.