Он оделся, повязал галстук, снял с вешалки пыльник и тут приметил на телефонном столике программу недавних соревнований по сумо, проходивших в Токио. Вначале весь кокугикан болел за Тайхо, бессменного чемпиона последних лет, его превосходство казалось настолько неоспоримым — случайный проигрыш иокодзуну Сатанаяма ничего не значил, — что было просто бессмысленно болеть за кого-нибудь другого. И потом его любили — за добродушие, застенчивую улыбку, мощное и гармоническое сложение, решительную, но не жесткую повадку кроткого богатыря. Когда же одзеки Китанофудзи внезапным рывком поставил его на самый край дозё и взбугрилась в последнем изнемогающем напряжении необъятная спича борца, с публикой случилось что-то невообразимое. Она вдруг возненавидела его за свое долгое преклонение перед ним и за то, что он оказался не таким совершенством, как привыкли думать, что он обладает человеческими слабостями и не всегда способен собрать себя для победы, к тому же вспомнили, что он не чистый японец, мать у него русская из Харбина. Кокугикан неистовствовал. Люди орали, грязно ругали Тайхо, яростно подстегивали Китанофудзи, оскорбляли судью — гиодзи, якобы не заметившего, что Тайхо заступил за край дозё. Прямо в затылок Кунио, так что шевелились и вставали дыбом его слабые, поредевшие волосы, заходился в крике молодой японец. Сорвавшись с голоса, он издавал странное нутряное рычание, напоминавшее предсмертный хрип. Кунио оглянулся, из жерла широко отверстого рта его обдало гнилостным дыханием, будто пахнуло в самое лицо смрадом могилы, войны. Его чуть не стошнило, он поспешно отвернулся, зажав нос и рот носовым платком. Смирение, кротость, всепрощение — единодушно восславляемые добродетели послевоенной Японии, побежденной, расставшейся с духом самураизма Японии, куда вы скрылись? За страшной маской вонючего юнца скрывались те же самурайские страсти: агрессивность, ярость, беспощадность, что считались добродетелями в Японии — победоносной. Но откуда эти свойства у тех, на чью молодость легла тень от черного атомного гриба? Когда же Тайхо, нечеловеческим усилием выстояв, швырнул наземь иокодзуна Китанофудзи, страсти разом улеглись, словно никто не желал ему поражения. Дружные вежливые аплодисменты. Толпа вернула себе корректность, скромность, кротость. Все дело в том, что японцы, как никто, умеют смиряться с поражением.
И тогда Кунио лишний раз уверился, что необходим поступок, хотя бы один-единственный…
— Доброе утро, малыши! — раздалось из детской, это проснулись близнецы и сразу включили детскую передачу.
— Иттэмайримацу! — сказал Кунио громко, отворяя дверь.
— Иттэрасей! — отозвался тонкий голос жены, вдруг напомнивший голос Мицуэ.
Кунио подумал, что должен совершить свой поступок не ради погибшей сестры и всех обреченных разделить ее участь, не ради будущего своих и чужих детей, а прежде всего ради самого себя. И поступок этим не обесценивается, напротив, обретает предельную чистоту правды и неизбежности. Решившись на поступок, он перестанет быть роботом, разом оборвет все провода, по которым шли к нему веления сильных мира сего, узурпаторов мнений, идеологии, морали, узурпаторов времени, здоровья, чувств и мыслей малых на земле.