Ему вспомнилась странная выдумка детских лет, неоднократно возвращавшаяся и позже, в зрелые годы, когда ему было особенно плохо и одиноко: в казарме, в больнице, где он лежал с желтухой, в холостяцкой бессоннице перед женитьбой на Эмико. Однажды он повстречал на улице рослого пятнистого дога, его вел на коротком поводке высокий, сухой англичанин с изможденным и энергичным лицом пророка. Дог был ростом с теленка и пятнист, как ягуар, только иной расцветки: белое, в голубизну, поле, шоколадный крап. Массивная голова то вскидывалась на крепкой, красивой шее и с брылей тянулись нити слюны, то поникала, словно под бременем глубокого раздумья, напрягалась, вздрагивала кожа в узких пахах, дог был полон трепещущей жизни, грозной готовности к взрыву и странной тайны: то ли святой, то ли разбойник. И маленький Кунио, мгновенно влюбившись в дивного дога, погладил его по теплой гладкой голове. Хозяин что-то крикнул испуганно-зло и натянул поводок. Дог оскалил пасть, клацнул желтыми клыками и, задышливо хрипя, потянулся к мальчику крутым надбровием в детскую ладонь и заворочал головой, закинув на руку Кунио клейкую ниточку слюны. Догу тоже почему-то полюбился маленький японский мальчик. С тех пор этот дог много-много раз являлся Кунио перед сном. Он стал его другом, преданным, надежным, понимающим с первого взгляда. Чтобы им проще было общаться, догу пришлось встать на задние ноги, и Кунио старательно придумывал особые приспособления, чтобы дог мог надеть ботинки или хотя бы деревянные сандалеты. Он изобрел искусственную ступню, надевавшуюся на лапу вместе с тугим эластичным носком. Остальная одежда дога, позволявшая ему являться в любом обществе, состояла из черно-голубого кимоно и басконского берета с прорезями для ушей. В мечтах Кунио они были неразлучны и непобедимы. Они посещали ночные бары, чемпионаты сумо и дзюдо, ездили в Хаконе, где принимали серные ванны, и на другие модные курорты, их постоянно окружали красивые женщины и веселые друзья. Случалось, на них нападали разбойники, гангстеры и просто хулиганы, дог пускал в дело свои могучие клыки, и враги обращались в позорное бегство. Они все делили пополам, даже любовницу, стриженную под мальчика одноклассницу Кунио. В этой выдумке не было ничего дурного, ведь они только защищали Марико от уличных мальчишек, носили ее учебники, иногда по очереди целовали в стриженую голову.
Самое же странное, что и в зрелые годы Кунио на полном серьезе мечтал об этом необыкновенном четвероногом друге, прочно ставшем на задние лапы. Дог приходил к нему в казарму мудрым армейским капитаном в бессонные часы между отбоем и воздушной тревогой — кошмаром солдатских ночей; он являлся Кунио пожилым пенсионером-инвалидом в годы послевоенного неустройства и вселял в Кунио надежду и веру в жизнь; скромным, но полным достоинства бухгалтером навещал он Кунио, ставшего семейным человеком, но так и не обретшего спокойного сна, — уж не он ли заронил в Кунио мысль о поступке?..
В каком одиночестве мог возникнуть этот образ и какая потерянность наделила его столь долгой жизнью? Люди страшно разобщены. Как-то он увидел в витрине магазина книгу «Одиночество бегуна на длинной дистанции», хотел купить, но раздумал, боясь разочарования: ведь больше того, что заложено в щемящем названии, не скажешь. Да, мы все бегуны на длинной дистанции жизни и все безмерно одиноки, ибо не можем остановиться, подождать других бегущих и отыскать сообща какую-то важную цель.
По улице, стуча деревяжками сандалет, мягко ступая каучуком и синтетической резиной, твердой кожей, мчались бесчисленные стайеры; не поражаясь существованию себе подобных, не пытаясь вглядеться во встречное, быть может, единственное лицо, обведенные магическим кругом одиночества, позволяющего не замечать материального прикосновения в толчее к чужой плоти, совершают свою ежедневную круговерть одушевленные песчинки мироздания на пути к последнему вечному одиночеству. Их разобщенность, неспособность к самостоятельному объединению и позволяют власть имущим вертеть ими в любую сторону, лишая памяти о вчерашнем, вылизывать и оплевывать и вновь вылизывать одних и тех же идолов.
Сильный, властный сигнал отбросил Кунио к тротуару. Мимо мягко прошуршал шинами открытый шоколадный роллс-ройс. На голубых кожаных подушках сидел американский контр-адмирал с розовым рекламным лицом. Контр-адмирал приметил растерянность водителя маленького «Тойопета», слишком резко метнувшегося в сторону, и улыбнулся мягким ртом, уютно покоившимся между двумя розовыми сафьяновыми округлостями.
Шоколадный роллс-ройс растворился в солнечной дали, он шел по трамвайным путям в обгон потока машин, держа путь к Йокосуке.