Все началось очень давно, вот с этого маленького зеленого игрушечного солдатика, спрятанного теперь в моей сокровищнице. Невзрачный кусок пластика, ничего не стоящий. Это была первая и единственная игрушка, в которую я когда-либо играл. Экономка, сжалившись надо мной, подарила мне этого солдатика, и он мне очень понравился. Я играл с ним каждый день. Валентин посоветовал мне быть осторожным и не показывать игрушку отцу, но каким-то образом он все равно узнал. Отец пытался заставить меня бросить солдатика в огонь, но Валентин схватил игрушку, убежал и спрятал мое сокровище. За это он получил взбучку.
Валентин никогда не понимал, что иногда речь идет не о битве, а о войне. А наше детство было войной. Той ночью мне пришлось слушать, как Валентин старается не плакать от боли, его тело покрывали синяки от побоев. Он был старше всего на пару минут, и всегда пытался защитить меня. В ту ночь я решил, что для нас обоих есть только один способ пережить воспитание Доминго, и это был не бунт, который устраивал Валентин. Я перестал испытывать эмоции, чтобы у отца не было рычага давления. И я отключил эмоции на много лет.
А потом в моей жизни появилась Дженни, и я понял, что я все еще способен чувствовать. Тогда я обустроил эту комнату и стал понемногу собирать вещи, которые мне были дороги. И этот солдатик, сохраненный Валентином, стал первым экспонатом.
Лишь здесь, в этой комнате, я мог позволить себе чувствовать.
— Кон? — Голос, раздавшийся у меня за спиной, был женственным, легким, чистым и сладким.
Дженни здесь. Моя Дженни нашла меня. Затем реальность накрыла меня удушливой волной: Дженни не только пришла в коттедж, после того как я категорически запретил ей это, — она вошла в мою секретную комнату.
Гнев, охвативший меня, был так силен, что на секунду я потерял дар речи. Я не хотел сердиться на Дженни, она не знала, насколько это место было важно для меня, потому что я никогда не рассказывал ей о своем детстве, и все же ярость охватила меня.
Я резко обернулся. Дженни стояла в дверном проеме в одном из платьев, которые я ей купил. Платье плотно облегало ее грудь, а ниже ниспадало темно-розовым водопадом. Утренний солнечный свет струился через окна за ее спиной, играя в волосах и обрисовывая ее соблазнительную фигуру. Она сияла. Дженни была поразительно красива. Я застыл, уставившись на это светящееся розовое видение. Почему-то с появлением Дженни любая комната казалась светлее и теплее.
— Тебе не следовало приходить сюда, — сказал я резко и холодно. — В коттедж запрещено входить всем, кроме меня. Я говорил тебе это.
Краска залила ее щеки.
— Я з-знаю. Мне жаль, но…
— Пожалуйста, уходи.
— Кон, я…
— Убирайся! — Я дал волю гневу, не в силах смириться с мыслью, что она увидит то, что спрятано в этой комнате.
Но Дженни не спешила уходить.
— Нет, — упрямо сказала она.
Я сделал шаг в ее сторону, намереваясь выставить ее за порог, но Дженни проигнорировала угрозу.
— Ты в порядке? — с участием спросила она.
Я пересек комнату прежде, чем понял, что делаю, поднял руки и нежно сжал ее плечи. У Дженни перехватило дыхание. Под ее глазами были темные круги, будто она плохо спала.
«Что ты делаешь? Почему ты обращаешься с ней грубо? Она Дженни… она твоя Дженни».
Она нахмурилась, глядя на меня снизу вверх, и все же на ее прекрасном лице не было страха, только беспокойство.
— Знаю, ты не хочешь, чтобы я была здесь, и мне жаль, — сказала она, — я не хотела вторгаться. Но… тебя не было весь день, и я… я начала беспокоиться.
— Тебе не нужно беспокоиться, — проговорил я сквозь стиснутые зубы, — я в порядке.
Кон не обрадовался моему визиту. Когда я вошла, на его лице отразилась ярость. Все его тело было напряжено, движения скованны. Он не был в порядке. Он совсем не был в порядке. Он был неистово зол. И теперь, конечно, я хотела знать почему.
И, самое главное, я хотела знать, почему он не хочет со мной разговаривать. Потому что мы не обсуждали свадьбу, или возвращение в Лондон, или что будет после этого. Кон сказал мне, что поручил одному из своих сотрудников сообщить моей матери, где я нахожусь, и связаться с приютом, где я работала. Но больше мы ничего не обсуждали.
Я не могла допустить, чтобы эта дистанция между нами сохранялась, не тогда, когда мы собирались пожениться и вместе растить ребенка. Если бы это касалось только меня, возможно, я бы оставила его наедине с его личной жизнью, но это касалось и ребенка.
— Не будь смешным, — сказала я, игнорируя жесткую хватку, которой он сжимал мои руки. — Ты не в порядке. Если бы с тобой все было в порядке, ты бы не прятался в этом коттедже последние пять дней.
Кон смотрел на меня одну долгую секунду, затем пробормотал проклятие себе под нос и отпустил меня, отступив. Лед отчуждения блеснул в его глазах, свирепое выражение исчезло, но холод вернулся. Мне это не понравилось. Я предпочитала его гнев холодной отстраненности, потому что, по крайней мере, это было честно.
— Выйди, — коротко сказал он, кивнув головой в направлении рабочего кабинета.
