— Давай сбежим украдкой и отправимся в какой-нибудь знаменитый лионский бушон? — шепчет голос мне на ухо.
Я отвлекаюсь от разговора с группой ученых и вижу перед собой месье Меринга. Или, может быть, Жака, — с начала конференции он настоял, чтобы я называла его именно так. Обращаться к нему по имени мне казалось странным, даже запретным, но, когда я осознала, что все на конференции обращаются друг к другу по именам, поняла, что называть его месье Меринг — значит выделяться. И не в хорошем смысле.
— Прогулять коктейли и ужин? — удивленно переспрашиваю я.
Под занавес конференции запланированы коктейли, а после — официальный ужин для всех ученых, последний шанс встретиться с коллегами и обсудить наши проекты. Я очень ждала этого, к тому же спонтанность вообще не мой конек.
— Именно так. Еда на ужине будет ужасной, как и вчера вечером, — говорит он, и ничуть не преувеличивает. Курица была настолько жесткой, что я заподозрила, что это вовсе не курица — неудивительно во времена рационирования. — Но я знаю два изысканных маленьких бушона, которые как-то ухитряются подавать традиционные лионские блюда — колбаски и жареную свинину, а вдобавок великолепное местное красное вино божоле.
Я знаю, что за пределами Парижа легче достать разнообразные свежие продукты и предложение звучит по-настоящему соблазнительно. Но насколько это уместно? Не только пропустить официальное мероприятие, но и ужинать тет-а-тет? Месье Матьё — я имею в виду Марселя — уже уехал в Париж, и нас будет лишь двое.
— Да, но… — сомневаюсь я, потому что, конечно, Жак — мой начальник, и я должна делать, что он скажет. Но какая-то часть меня также хочет остаться наедине с ним. — Что бы они ни предлагали, я не ем свинины. Хотя я не соблюдаю кошер, мой дедушка бы перевернулся в гробу, если бы я ее съела.
Он удивленно распахивает глаза:
— Мое еврейское воспитание никогда не мешало мне пробовать лионские свиные деликатесы, но я уважаю ваш выбор. Тем не менее… — хмыкает он. — Ваша диета ведь не предписывает вам ужинать тушеной кошкой, верно? Той, что подавали вчера вечером?
Что тут можно сделать, кроме как рассмеяться, услышав такой вопрос? И что можно ответить кроме «да»?
Свеча в центре стола почти догорела, обнажив фитиль и оставив капли белого воска на столешнице. Наши тарелки опустели. Жак собрал куском багета остатки утки и соуса с обеих тарелок — все до капельки. Вторая бутылка божоле подходит к концу.
Почти весь ужин мы проговорили про молекулярный мир углерода. Представляя себя в этом царстве, путешествуя по этой крохотной вселенной. Гадая, похожи ли на него другие кристаллические материалы. Это было волшебно, такие разговоры я постоянно веду сама с собой, не думала, что смогу так поговорить с другим человеком. Тем более с таким притягательным мужчиной, как Жак.
Он жестом просит официанта принести еще бутылку божоле, и я говорю:
— Сомневаюсь, что это хорошая идея.
Я привыкла к вину за обедом, это французская традиция. Но обычно я выпиваю бокал-другой со своими друзьями из лаборатории или Адриенн. Сегодня вечером я выпила уже гораздо больше, чем два бокала. Жак убеждает:
— Еще одна бутылка восхитительного божоле — всегда хорошая идея.
Я хихикаю, и сама поражаюсь, как неестественно это звучит в моем исполнении.
Пока официант наливает два бокала пурпурно-красного вина, Жак говорит:
— Итак, расскажите мне о себе. Вы такое невероятное сочетание выдающегося интеллекта и невинности. Вы загадка, Розалинд.
— Я загадка? — я уже не просто хихикаю, я хохочу. — Так меня еще не называли. Хотя, — я делаю глоток, — мой отец, возможно, тоже давно так думает.
— В каком смысле? — Жак склоняется ко мне через стол, его лицо совсем рядом с моим.
— Мой отец всегда очень четко представлял, как должны жить его дети. Нас воспитывали, во-первых, как хорошо образованных, щедрых членов большой семьи Франклинов, во-вторых, членов еврейской общины, и граждан Англии, в-третьих. С младенчества нам прививали идею служения. Конечно, все это стало возможным, потому что у нас есть семейный капитал. — Я вздрагиваю, думая о том, как это, должно быть, прозвучало. — Не то чтобы мы были богаты. Я не об этом, просто мы хорошо обеспечены. И папа постоянно твердил, чему мы должны посвятить жизнь, учитывая, что нам не нужно тревожиться о куске хлеба.
— И при чем здесь профессия ученого?
— В этом-то и загадка. Папа, кажется, гордится моими успехами в школе и на работе, но он не совсем понимает жизнь ученого. И эта жизнь определенно не вписывается в его мировоззрение, особенно из-за того, что наука — та, которой мы занимаемся, — затмевает для меня целый мир. Он не понимает, что это линза, через которую я смотрю на мир, и что наши открытия — это способ вернуть долг обществу.
При мысли о пропасти между мною и отцом на глазах выступают слезы. Я тут же смущаюсь из-за этого эмоционального порыва.
Кажется, из-за вина я утратила бдительность. Я вытираю глаза, как можно незаметнее — ведь лицо Жака совсем рядом с моим.
Он тянется к моей руке.
