Тема моей работы всплывает за обедом впервые, и я вижу, как Колин вжимается в кресло. Он, наверное, уже наслушался от папы про мое «добровольное изгнание» в Париж и научное бунтарство.
— Мы наслышаны, — говорит папа, и голос его твердеет. — Но в жизни есть не только наука. Есть семья.
Витторио не позволяет папе умалять мои достижения, даже если в его глазах светится некоторая гордость за мои успехи. И при этом Витторио не теряет своего чувства юмора:
— Никто не понимает важности семьи лучше меня — в конце концов, я итальянец, — он улыбается моим родителям своей заразительной широкой улыбкой. Но по мере того, как он продолжает, он становится все серьезнее: — Но те научные дары, которые Розалинд может предложить миру, могут повлиять на всю человеческую семью. Не только на лишь на одну.
Родители молчат, попивая эспрессо и ковыряя вилками тарт татен. Витторио кажется озадаченным. Он привык, что его обаяние обезоруживает любого, и делает еще одну попытку:
— Скромность не позволяет Розалинд поделиться своими успехами, так позвольте же мне немного рассказать о ее достижениях.
Мама слегка кивает, как бы разрешая Витторио продолжить. Но отец даже не шелохнулся. Лишь сильнее нахмурился.
— Вы, конечно, знаете, что она недавно опубликовала статью в Acta Crystallographica, самом авторитетном журнале в нашей области. Но она, наверное, не упомянула, что это лишь первая из пяти статей, и, когда все результаты будут обнародованы, у мира появится совершенно новый метод определения молекулярной структуры самых разных материалов, не только углерода. По сути, она преподнесет ученым ключи к раскрытию сущности практически любого материала. Это подлинное благодеяние.
Мама, взглянув на папу, отвечает:
— Прекрасно сказано, мистер Лузатти. И конечно, мы очень гордимся Розалинд.
Но выражение ее лица не смягчилось, и я вижу, что это слова гостеприимной хозяйки и светской леди. Но в них нет сердечности. Отец молчит, он непроницаем.
— Если я этого достигну, вклад в науку будет значительным, это перевернет понимание человечества о мельчайших строительных блоках неорганических материалов, и, возможно, однажды даже органического вещества. О живом, и неживом.
Папа резко, без слов, встает. Наверное, он извинится и отойдет в туалет, думаю я, ведь Дениз и Колин еще не доели десерт. Но он произносит:
— Пойдем прогуляемся до отеля?
Я бросаю извиняющийся взгляд на Витторио и Дениз, в то время как папа кладет на стол стопку франков, игнорируя протесты Витторио, желающего оплатить часть счета. Папа идет к выходу из кафе «Луис», мы быстро встаем и следуем за ним. Как только мы распрощались с друзьями у входа в отель, папа предлагает маме и Колину отправиться в номер. Я готовлюсь к предстоящему разговору, понимая, что задуманная Лузатти «Операция Франклин» провалилась, не принеся желанного мира.
— Розалинд, — его выражение и тон гораздо мягче, чем я ожидала. — Пожалуйста, пойми, мы рады твоим научным успехам здесь, в Париже. Учитывая твои способности и решительность, меньшего я и не ожидал с тех пор, как ты в двенадцать лет решила стать исследовательницей.
— Спасибо, папа. — Его слова наиболее близки к одобрению моего жизненного выбора, из всех, что я когда-либо слышала от отца.
Наука была и его страстью, когда он учился в университете, но потом долг повелел ему заняться семейным бизнесом. И по-видимому, у моего прадеда Джейкоба тоже были блестящие способности к математике и естественным наукам, потому что в возрасте тринадцати лет его приняли в Университетский колледж со стипендией. Мне всегда было любопытно, где исток моей собственной страсти. Но я знаю, что это просто прелюдия к менее приятным заявлениям, затишье перед бурей.
— Наверное, ты сможешь занять достойное место и в лондонском научном сообществе. Ты уже три года в Париже. Пора возвращаться домой. Наш народ сильно пострадал из-за войны, нам надо держаться ближе друг к другу.
Упоминание о фашистах, стремившихся уничтожить еврейский народ, бьет прямо в точку. Как же папе не нравится, что я во Франции. Но я не позволю чувству вины управлять мною, так же как я не позволила разочарованию в Жаке — или моему разбитому сердцу — лишить меня этой, в остальном, идеальной научной должности.
Я глубоко вдыхаю, прежде чем заговорить. Папа научил меня отстаивать свои убеждения, мы много практиковались с ним в искусстве дебатов и аргументации. Тем не менее каждый раз, когда я хочу сказать то, что его огорчит, меня охватывает беспокойство. Последний раз мы спорили, и очень серьезно, когда я в военное время отказалась служить в женском земледельческом отряде, отстаивая свою возможность учиться в Кембридже и проводить научные исследования в помощь военным. И то, что я собираюсь ему сказать сейчас, непременно разочарует его, возможно, даже сильнее, чем тогда.
— Папа, сомневаюсь, что я найду такую же рабочую обстановку в Лондоне. Здесь позволено изучать любые интересующие меня темы и доводить исследования до логического завершения. Поддержка чистой науки редка, так же как и поддержка женщин-ученых. В Париже я их нашла.
