Подходя к своему отделу, я ненадолго замираю, вспоминая слова Нормы, сказанные ею в последний день отпуска. Понаблюдав, как я торгуюсь с местным торговцем фруктами, она заметила, мол, оказывается я могу быть удивительно резкой. Я долго прожила в Париже и там на рынке принято отчаянно, но добродушно торговаться, оправдывалась я, но она ответила, что имеет в виду другое. Мол, не ожидала, что такой добрый человек, как я, может вести себя так прямолинейно и конфликтно. Ее слова огорчили и поразили меня, я представляю себя совсем иначе. Может, в глазах англичан я именно так и выгляжу, ведь французские друзья никогда не обижались на мое поведение? Но теперь я спрашиваю себя, может, и с Уилкинсом я держусь так же конфликтно, сама того не осознавая? Может, я слишком жестко отвечаю на его высокомерное поведение? Особенно с учетом английских традиций? Я готова признать, что в наших натянутых отношениях есть и моя доля вины, возможно, если я сделаю первый шаг к примирению, он ответит тем же? Хотя я не до конца уверена, что он этого заслуживает. И точно знаю, что здесь у меня никогда не будет такого чувства товарищества и доверия, как в labo, но, может, в Королевском колледже сложится хоть какое-то подобие коллегиальности в дополнение к обедам и мероприятиям, устроенным Рэндаллом, и дружбы-наставничества с Рэем? Возможно, даже с Уилкинсом удастся растопить лед, и тогда вся жизнерадостная мужская компания примет меня? Обязательно ли, защищая чистоту науки, как посоветовал Витторио, ограждать себя стеной с колючей проволокой?
С ключом в руке я спускаюсь в подвальное помещение лаборатории. Меня утешает, что я буду первой в офисе — хочется подумать над стоящей передо мной загадкой в тишине и чистоте лаборатории, сияющей белизной. Я открываю дверь в свой кабинет, на столе гора почты — не удивительно. Я перебираю конверты и прикрепляю к одежде дозиметр — сегодня у меня запланированы эксперименты, и вдруг замечаю записку от Уилкинса, прикрепленную к серии расчетов Стокса и копию письма, которое он отправил Крику.
Что это вообще такое? Я разбираю беспорядок на столе, чтобы, не отвлекаясь, сосредоточиться на этих посланиях. Сначала читаю нацарапанную мне записку:
Попросил Стокса подумать, какие изображения может давать спираль при рентгеновской кристаллографии. Теоретически, конечно. И кажется, его предположения соответствуют вашим снимкам. Также я экспериментировал с ДНК-волокнами и придумал некоторые идеи по цепочкам. Надеюсь, отпуск прошел хорошо.
Как он мог сделать именно то, что я его просила не делать, а потом написать мне такую легкомысленную записку? Я глубоко вдыхаю, напоминая себе, что стремлюсь к гармонии, и затем рассматриваю расчеты Стокса. Он использовал элегантный математический аппарат, известный как функция Бесселя, и я вижу, что его расчеты в конечном счете могут оказаться полезными для расшифровки моих изображений — когда я закончу их снимать, не раньше, — но Уилкинс хочет полностью пропустить мой процесс и делать выводы без необходимой кристаллографической базы в качестве доказательства. Но, говорю я себе, может быть, я слишком остро реагирую; возможно, у письма Крику совсем другая подоплека. При общении с Уилкинсом я всегда должна исходить из того, что он хочет добра. Держа это в уме, я просматриваю письмо Крику.
Дочитав, я сминаю набранное на машинке письмо и бросаю на пол. Уилкинс поделился с Криком всеми нашими результатами — в том числе тем, насколько четкие мои новые изображения. Все ради того, чтобы убедить его в важности изучения ДНК, а не исследования белка, которое Крик считает самым приоритетным. И словно этого мало, чтобы обидеть меня, он еще дописал внизу страницы: «Давайте поработаем над этим вместе, Розалинд? Я, вы и Стокс?»
Поразительная дерзость — пригласить меня к сотрудничеству над моей собственной работой! Да еще раньше времени распространить мои результаты за пределами нашей лаборатории. Я нервно мечусь по кабинету, ероша пальцами аккуратно уложенную прическу. Что мне делать? Все мои утренние надежды держаться с Уилкинсом дружелюбнее и наладить с ним отношения рассыпаются. Мне хочется кричать, и я почти поддаюсь этому порыву, но вдруг слышу в коридоре за стеной лаборатории шаги и разговоры.
В дверь стучат, и, прежде, чем я успеваю ответить, внутрь заглядывает Рэй:
— Позвольте угадаю — в Бретани было замечательно? — спрашивает он с широкой улыбкой.
— Именно так, Рэй. Спасибо, что спросили, — помня наставления няни Гриффитс, я пытаюсь выдавить из себя ответную улыбку, стараюсь справиться с эмоциями, но внутри все бурлит. Боюсь представить, как сейчас выглядит мое лицо.
— Что-то случилось? — спрашивает Рэй.
