— Пока не знаю, — я встаю с глубокого кожаного дивана. — Я, наверное, ужасно выгляжу. Надо взять себя в руки, пока не пришли родители. — Я ощупываю область вокруг глаз, чтобы понять, сильно ли они опухли. Один взгляд на меня, и мама с папой снова пойдут в атаку, сегодня вечером этого никак нельзя допустить. Я не вынесу еще одной лекции о том, что нужно забыть про долгие часы в лаборатории и посвятить себя благотворительности и семье. И это после того, как я уже многим пожертвовала, переехав в Лондон. Но сегодня я слишком слаба. Я могу поддаться.
— В холле есть зеркало на стене, — говорит Шарлотта.
— Розалинд, — окликает Колин, когда я иду из комнаты. — Ты заслуживаешь того, чтобы завершить свою научную работу. Не дай этому Уилкинсу вынудить тебя бросить проект или выжить тебя из Королевского колледжа.
Я поражена. Мой дружелюбный, хладнокровный младший брат решителен и готов защищать меня. Это так не похоже на него, что я теряю дар речи.
— Я чувствую, ты подобралась к чему-то значительному. Слышу это в твоем голосе, когда ты говоришь о своих исследованиях ДНК. Пусть тебя не сбивает с толку желание Уилкинса присвоить часть твоей славы. Держись твердо. И борись за свою науку, если потребуется.
— Я надеялся, что такая встреча не понадобится, — говорит Рэндалл, снимая очки и энергично протирая их носовым платком. Интересно, он решил протереть очки именно сейчас, чтобы хуже видеть нас? Учитывая, как ему отвратительны конфликты, я уверена, что эта встреча для него болезненно неприятна, и избежать наших взглядов — один из способов справиться с дискомфортом.
Но откладывать дальше невозможно. Это выяснение отношений назревало почти два месяца, если не дольше. После злополучного приглашения Уилкинса к «сотрудничеству» я испробовала все, что можно, чтобы избежать сегодняшнего разговора — игнорировала Уилкинса, мило болтала с ним, даже обедала с ним в общей столовой, куда допускаются и женщины. Но снова и снова обнаруживала, что он опять что-то коварно вытворяет у меня за спиной, чтобы лишить меня работы и заглянуть в мои исследования, и я больше не могу это терпеть.
Защищать свою науку. Бороться за свою науку. Почти одинаковые советы дали мне самые близкие люди — Витторио и Колин, их слова поддерживают меня в моменты сомнений. Нет, я не боюсь конфликтов, но не хочу выглядеть жалобщицей. Много раз я повторяла их слова про себя и вспоминаю их сейчас.
— Как и я, сэр, — встревает Уилкинс.
Я закипаю. Уилкинс называет Рэндалла «сэр» только тогда, когда пытается манипулировать им, перетянуть на одну сторону. Мне нравится наш начальник отдела, я восхищаюсь им, но он не может устоять перед лестью.
— Это не соответствует моему положению, — добавляет Уилкинс.
Я делаю глубокий, но, надеюсь, бесшумный вдох, чтобы успокоиться и взять паузу, которая часто мне требуется, чтобы правильно подобрать слова.
— Полагаю, что речь не о вашем положении и субординации, а о разграничении областей исследований, — наконец говорю я размеренным голосом.
— Правда? — спрашивает Уилкинс, очевидно, не ожидая от меня ответа. — Когда вы возражаете против того, чтобы я делился вашими исследованиями на конференции, где я выступаю от имени нашего отдела и сообщаю о работе нашего подразделения, это определенно вопрос субординации.
Я понимаю его хитрость: он упоминает мою вспышку после конференции в лаборатории Кавендиша, чтобы отвлечь внимание от текущего вопроса. Почти слышу его мысли: «Может, если я заострю внимание Рэндалла на неуважительном поведении Розалинд по отношению к вышестоящим коллегам по Королевскому колледжу, то нам не придется обсуждать мои действия, мешающие ее работе».
В кои-то веки мне удается придержать язык. Я только сыграю на руку Уилкинсу, если заговорю до того, как выскажется Рэндалл. Я жду, пока тот закончит тщательную протирку очков и водрузит их на нос.
Затем Рэндалл поправляет галстук, складывает руки аккуратным «домиком» и вздыхает:
— Какая неприятность. По-моему, все это унижает нас как людей и как ученых.
Мы с Уилкинсом оба киваем, но молчим.
— Однако неприязнь между вами двумя отравляет работу подразделения. Не говоря уже о том, как печально это сказывается на бедном Рэе Гослинге. Ну и ситуация.
— Да, сэр, — бормочет Уилкинс.
— Мне жаль, что вам пришлось вмешаться, профессор Рэндалл, — отвечаю я, стараясь не извиняться за собственные действия.
— Морис, вы правы, Розалинд не должна препятствовать, когда вы обсуждаете ее исследования, выступая как мой заместитель, и информируете о прогрессе подразделения в целом, — наконец заявляет Рэндалл.
Уилкинс бросает на меня торжествующий взгляд, который я игнорирую. Это такое ребячество. Я не свожу взгляда с Рэндалла, который еще не закончил говорить:
