— Вот именно! Ему обидно, что женщина добилась успеха там, где он потерпел неудачу, и скорее всего, он будет либо по-прежнему вторгаться на вашу территорию, либо попытается приписать себе ваши достижения. Будьте осторожны.
Поразительно мрачное предупреждение из уст неисправимого оптимиста Витторио. Я готова прислушаться, но не понимаю, как мне действовать.
— Вряд ли я могу поделиться с Рэндаллом своими опасениями. Он не стал меня защищать, когда Уилкинс открыто нападал на меня, и прямо заявил, что терпеть не может жалобщиков.
— Вам остается только одно, дорогая Розалинд. Защищайте свою науку любой ценой.
Не самая впечатляющая конференция, думаю я. Предполагается, что во время летнего сезона симпозиумов мы отдохнем от наших лабораторий и неформально пообщаемся с единомышленниками, а заодно побываем в новых местах. Хотя лаборатория Кавендиша в Кембридже, основанная, среди прочих, уважаемым профессором Джеймсом Максвеллом, как центр экспериментальной физики, а теперь и биологии, действительно впечатляет своими шпилями и старинным зданием на улице Фри-Скул-Лейн, это все-таки не Швеция. Оглядывая переполненный, душный лекционный зал, я узнаю нескольких ученых, киваю им, но держусь особняком в ожидании первой лекции. Учитывая свободную повестку и неформальный характер этой «конференции», докладчики официально не объявлялись, но я с интересом жду, что исследования лаборатории Кавендиша по структуре белков могут привнести в мою работу. И неважно, что место проведения выглядит мрачновато.
Лысеющий мужчина с длинным подбородком и очками в темной оправе встает и прочищает горло.
— Доброе утро, и спасибо всем за долгий и трудный путь в Кембридж, чтобы присоединиться ко мне и сооснователю Лаборатории Кавендиша по изучению молекулярной структуры биологических систем, Джону Кендрю, чтобы услышать о нашей работе по структуре белка, — говорит мужчина, и аудитория — в основном англичане — смеется над его шуткой насчет долгого путешествия.
Он говорит с сильным немецким акцентом, и я догадываюсь, что это, должно быть, Макс Перуц, молекулярный биолог, который был приглашен в Кембридж из Австрии в 1930-х. Он держится удивительно беззаботно, несмотря на слухи о том, что он был изгнан на остров Ньюфаундленд по приказу Черчилля во время войны из-за его немецкого происхождения. Печально, что ему пришлось пережить депортацию, хотя он еврей и явно не симпатизирует нацистам.
— Сегодня я буду вашим первым докладчиком и поделюсь последними результатами нашего исследования гемоглобина, белка в красных кровяных клетках, который транспортирует кислород. Как вы, без сомнения, знаете, мы уже долгое время изучаем этот важнейший белок крови с помощью рентгеновской дифракции… — он продолжает говорить, а я бесшумно достаю свой блокнот из сумки и начинаю делать заметки о его методах рентгеноструктурного анализа.
После часовой лекции и еще получаса ответов на вопросы, у меня сводит руку от письма. Наконец, Перуц завершает выступление:
— Таким образом, я уверен, что в ближайшем будущем мы сможем преобразовать полученные нами четкие изображения в трехмерную структуру и подтвердим нашу гипотезу о форме. И, возможно, определим местоположение генетического материала в процессе.
В его тоне мне слышится неудовлетворенность и готовность защищаться. Я по собственному опыту знаю, как сложно анализировать и читать рентгеновский дифракционный узор, который формируют рентгеновские лучи, проходя через кристаллы, отражаясь от атомов и взаимодействуя друг с другом. Перуцу и его коллегам приходится еще сложнее, ведь они работают с белками, которые крупнее, чем ДНК, с которой работаю я, поэтому количество отклонений и взаимодействий у них гораздо больше, а значит, интерпретация рентгеновских изображений требует гораздо больших знаний. И больше времени.
Публика начинает вставать, потягиваться, все направляются на перерыв — выпить чаю с выпечкой. В дверях между учеными завязываются разговоры. Я встречаю своего старого друга из БИУПИУ, Сэмюэля Кента. Мы обсуждаем последние новости за чашечкой слабого чая — на конференциях он всегда такой, и, сколько ни добавляй молока, сахара и лимона, вкуснее не становится.
В другом конце комнаты я замечаю Уилкинса, он яростно жестикулирует, увлеченно беседуя с незнакомым мужчиной — таким же стройным, высоким, угловатым и бурно жестикулирующим, как и он сам, только волосы у собеседника светлее. Продолжая разговор с Сэмюэлем, я располагаюсь так, чтобы следить за Уилкинсом боковым зрением. Я никогда раньше не видела его столь оживленным, и мне интересна причина такого возбуждения. Это из-за человека, с которым он говорит, или темы их разговора?
Деликатно звенит звонок, и мы выстраиваемся в очередь, чтобы вернуться в лекционную аудиторию. Я занимаю свое место, а к трибуне выходит коллега Перуца, Джон Кендрю — пышноволосый мужчина в очках, как почти все в зале, кроме меня. Похоже, он немного нервничает — голос его звучит менее уверенно и тише, чем у Перуца.
