Благословения отзвучали, и мама начинает хлопотать. Она переживает о блюдах, которые поручила приготовить повару, о том, правильно ли горничные подают еду к столу, о том, доволен ли отец, хорошо ли ему. Как всегда, меня передергивает от того, что она растворилась в убеждениях и мнениях отца, отказавшись иметь собственные. Но ее это, похоже, устраивает. Который раз я спрашиваю себя, не потому ли меня так привлекает одинокая жизнь исследовательницы. Я никогда не смогла бы настолько отказаться от собственного «я», да и не захотела бы. А именно этого, похоже, требует брак.
Не в силах смотреть на мамину суету, я подхожу к широким окнам с витражами из прозрачного стекла, за которыми видны верхушки деревьев Кенсингтонского сада в нескольких кварталах отсюда. В детстве няня Гриффитс водила нас туда играть. Сегодняшний темный и ветреный вечер не похож на те веселые, яркие дни, когда я с братьями и сестрами резвилась вокруг круглого паркового пруда и статуи Питера Пэна. Четырехэтажный городской дом моих родителей, скорее уютный, чем роскошный, почему-то ощущается одновременно как родные радушные объятия и как тесная клетка. Почему-то вдруг непреодолимо хочется уйти. Интересно, скоро ли можно будет улизнуть, никого не обидев?
Я скорее чувствую, чем вижу, что кто-то присоединяется ко мне. Оглянувшись, я наблюдаю изящный профиль моей любимой тети Мэйми. Хотя я подружилась со своей тетей Элис и научилась ценить ее общество после возвращения в Лондон, поскольку мы теперь живем рядом, и я часто навещаю ее, я восхищаюсь интеллектом и политической работой, которую ведет старшая сестра моего отца, Мэйми, ее поддержка и ободрение для меня очень важны. Они заменяют мне тепло и участие, которых я не могу дождаться от собственной матери — то ли их нет, то ли она не считает нужным их показывать.
Мы улыбаемся друг другу, и тетя говорит:
— Всё в порядке, Розалинд?
— Конечно, тетя Мэйми, — отвечаю я. — Почему вы спрашиваете?
— Ты выглядишь приболевшей. Может, переутомилась? Королевский колледж тебя изматывает?
— Работа увлекательная, но, окружение… — я колеблюсь. Действительно ли я хочу начинать этот разговор сегодня вечером? В присутствии родителей? Я искренне улыбаюсь тете и в общих чертах рассказываю о своей ситуации. — Думаю, вы знаете, каково это — работать в мужском мире.
Ее теплая рука ложится на мое предплечье.
— Конечно, дорогая племянница. Быть одной из немногих женщин в совете графства порой изнурительно, думаю, у тебя в науке то же самое. Но это жертва, которую мы приносим, чтобы творить добро и служить примером.
— Конечно, тетя Мэйми. Я напоминаю себе об этом каждый раз, как возникает новое препятствие.
— Молодчинка, — говорит она, на этот раз похлопывая меня по руке. Когда тетя Мэйми называет меня так, звучит ободряюще. Но когда это же слово употребил Уотсон, я едва не взорвалась. — Полагаю, ты скоро отправишься в большое зимнее путешествие, чтобы восстановиться? С каждым годом они становятся все интереснее.
Мне не хочется отвечать. В этом году я просто не могу найти в себе сил спланировать путешествие и отправиться куда-то. Не то стресс из-за Уилкинса совсем вымотал меня, не то чувство вины за то, что оставляю Рэя. Все, что я могу, — это завершить этот марафон, держа противников на расстоянии вытянутой руки и конкурентов далеко позади. Я придумываю приемлемый ответ, в котором будет намек на правду, но без подробностей моего ужасного положения:
— Только между нами? Мне кажется, я не выдержу новых нотаций от отца.
— Между нами. Хотя, призывая следовать традициям, отец хочет защитить тебя.
Я игнорирую ее объяснение мотивов папы — я и сама знаю, что его намерения добры — и говорю:
— Работа в Королевском колледже открыла для меня потрясающие научные возможности, но цена за это для женщины-ученого там слишком высока. Мне предложили лучшую должность в Биркбеке, там более благоприятная обстановка. Но прежде, чем уйти, за пару месяцев я должна завершить гору исследований. К сожалению, нет времени на отпуск.
По взгляду тети Мэйми я вижу, что она поняла мою ситуацию слишком хорошо — лучше, чем мне бы того хотелось. Она открывает рот, чтобы задать новый вопрос, но меня спасает мама.
— Розалинд! Мэйми! Пора садиться за стол.
Мне отвели место в торце длинного стола, напротив отца. Устроившись рядом с сестрой, тетями и невесткой, я оглядываю праздничное убранство. Все обычные для Хануки блюда на месте — от ароматной говяжьей грудинки до идеально хрустящих картофельных латкес, рядом тарелки с традиционным английским ужином, на случай если мы устанем от праздничной еды. Свечи мерцают, посуда блестит, и кажется, что каждый излучает праздничное тепло. Именно в такие моменты я задаюсь вопросом — несмотря на мою любовь и приверженность науке, — верный ли путь я избрала? Может, правильнее было последовать по проторенной дороге, проложенной для меня семьей — возможность, украденная нацистами у стольких еврейских женщин и мужчин во время этой ужасной войны? Не должна ли я ради них, от их имени продолжить традиции Франклинов?
