Ее слова жалят, особенно, потому что они правдивы. Разве можно спорить с фактами? И мой характер, и все, чему меня учили, против этого.
— Ох, Адриенн, простите. Я не это имела в виду…
Она отмахивается от меня, это французский сигнал, что дискуссия окончена и статус-кво восстановлен.
— Вы молоды. И невинны. Время и, возможно, любовь, изменят ваше мнение.
Мне хочется возразить, сказать ей, что я уже давно решила, что наука и любовь несовместимы. Но Адриенн не дает мне такой возможности. Вместо этого, как блестящий ученый-исследователь, она улавливает какую-то недоговоренность в моих ответах и готова выяснить, в чем дело.
— Расскажите мне подробнее о месье Меринге. Вы едва упомянули о нем, а ведь в лаборатории наверняка все на нем завязано.
Опять мои щеки пылают, и я не в силах посмотреть ей в глаза.
— Он превосходный исследователь. И учитель.
— А вы, я уверена, превосходная ученица, — негромко и медленно произносит она. — Будьте осторожны, ma chére. Именно такие симпатичные девушки и привлекают его.
Я гляжу на Дэвида и Миртл, дающих друг другу обеты под брачным балдахином[7]. Мой старший брат смотрит на свою невесту с нежностью, он настолько растроган, что у меня самой на глазах выступают слезы — редко застанешь таким бесстрастного Дэвида. Да и вообще кого-либо из Франклинов. Сентиментальность и открытые проявления чувств у нас семье не приняты — они, на самом деле, совсем не приветствуются, и вдруг столкнувшись с такими эмоциями, я сама себе удивляюсь. Если папа заметит, его это шокирует, поэтому я опускаю ресницы, чтобы он не заглянул мне в глаза.
Когда раввин произносит благословение, слезы высыхают и я решаюсь поднять взгляд. Невеста и жених шествуют по проходу под громкие аплодисменты, по одну сторону выстроились многочисленные Франклины, не сводящие взглядов с молодоженов. Мои родители пожимают руки Себаг-Монтефиоре, родителям Миртл, я вижу, как они горды породниться с этой богатой, занимающей заметное место в обществе еврейской семьей. Я вливаюсь в поток гостей, направляющихся в банкетный зал, следом идут сестра Дженнифер и братья, Роланд и Колин, одному двадцать один год, другому двадцать четыре, и сестра Дженнифер. Мы присоединяемся к троим из пяти братьев и сестер папы; они сбились в компанию и любуются, как гости выстраиваются в очередь, чтобы поздравить жениха и невесту, а также их родителей.
— Какая избыточная роскошь. Подумать только, что могли бы сделать с такими деньгами, что потрачены на эту свадьбу, общество Фоссета[8] или Гильдия городских женщин, — комментирует тетя Элис пышные цветочные композиции, винные бокалы на серебряных подносах, что разносят официанты в белых костюмах, а также кошерные закуски с мясными деликатесами, которые, должно быть, обошлись семье Себаг-Монтефиоре в целое состояние.
Ее точка зрения меня не удивляет, хотя собственные взгляды не сподвигли тетю выехать из комфортной квартиры и изменить привычный образ жизни. Почти сорок лет назад она была представлена ко двору, но быстро променяла высший свет на короткую стрижку, борьбу за права женщин и отношения с соседкой по квартире, о которых все стараются не упоминать. Тем не менее я немного в шоке от того, что она дерзнула высказывать свои заявления здесь.
Глядя на происходящее сквозь толстые линзы очков, дядя Хью фыркает:
— Хорошо сказано, Элис, — говорит он и замолкает.
Хоть он и разделяет точку зрения тети Элис на капитализм и женский вопрос, даже в тюрьме отсидел за свои радикальные суфражистские взгляды после нападения с хлыстом на Уинстона Черчилля, не поддержавшего право женщин голосовать, он понимает, что, находясь посреди семейств Франклинов и Себаг-Монтефиоре, эту тему лучше не развивать. Его представление о благотворительности совершенно не совпадает с тем, чему учил своих детей (из которых мой отец был самым младшим) наш патриарх, дедушка Артур Франклин, ушедший из жизни почти десять лет назад.
Я слышу громкое цыканье, оглядываюсь и вижу тетю Мейми.
— Угомонитесь вы, оба. Это праздник Дэвида и Миртл, начала их совместной жизни как Франклинов, а не критика щедрости Себаг-Монтефиоре. — Тетя Мейми, будучи членом Лондонского графского совета от Лейбористской партии, придерживается более умеренных взглядов, чем Элис.
Годы, проведенные рядом с мужем, моим дядей Норманом Бентвичем, в то время как он занимал пост генерального прокурора Палестины под британским мандатом, приучили ее к сдержанности.
— Особенно учитывая размах их благотворительности. Неужели вы забыли, сколько они сделали для еврейских детей, осиротевших из-за войны?
Мои тети стоят напротив друг друга, щеки их пылают праведным негодованием — одна из немногих эмоций, допустимых в семье Франклинов. Папа будет в ярости, если узнает про стычку на свадьбе Дэвида, поэтому я стараюсь затушить искру, вспыхнувшую между тетями и дядей.
— Это наша первая встреча с вами после моего возвращения из Парижа, — говорю я, слишком явно пытаясь повернуть беседу на более безопасную тему.
