Внутри девочка трясет головой, словно пытается вытряхнуть из волос песок. «Уходи, – говорит Бенсон, – уходи». Девочка смеется и не уходит, ее колокольчики еле звенят. «Спасибо», – говорит Бенсон. «Я тебе рада», – говорит Бенсон. Возникает звук – новый звук. Вздох. И девочка уходит. Стэйблер обнимает Бенсон.
– Пока, – говорит он и тоже уходит.
«Красотка»
Прокурорша стучит в дверь Бенсон. Голова Бенсон, только что освободившаяся, словно пустой авиационный ангар, словно пустыня. Огромное незаполненное пространство. Она знает, что появятся новые – всегда будут новые, – но пока что наслаждается этим простором. Прокурорша дотрагивается рукой до лица Бенсон, проводит пальцем по ее скуле, едва касаясь.
– Я хочу тебя, – говорит она Бенсон. – Хотела с первого дня, как тебя увидела.
Бенсон подается вперед и целует ее. Сердцебиение – это голод. Она затягивает ее в дом.
«Тотем»
«В начале, еще до города, было существо. Без пола, без возраста. Город летит на его спине. Мы слышим его, мы все, так или иначе. Оно требует жертв. Но оно может есть лишь то, что мы ему дадим». Бенсон гладит прокуроршу по волосам.
– От кого ты слышала этот рассказ? – спрашивает она.
Прокурорша кусает губу.
– От того, кто всегда оказывался прав, – говорит она.
«Возмещение»
Стэйблер и его жена обо всем поговорили. Они решают забрать детей и уехать далеко, далеко.
– Новое место, – говорит он, – где у нас могут быть любые имена, какие мы захотим. Любые истории.
«Ба-бах!»
В Центральном парке взрывается бомба. Все это время она лежала под скамейкой. На скамейке никто не сидел в момент взрыва, единственная жертва – проходивший мимо голубь. Серийный убийца отправляет Бенсон и Стэйблеру записку. Из одного слова: «Упс!»
«Правонарушение»
Бенсон и прокурорша опаздывают на работу. Они пахнут друг другом. Стэйблер посылает прошение об отставке по почте.
«Дым»
Прокурорша и Бенсон жарят овощи на гриле, смеются. Дым поднимается выше, выше, скользит над деревьями, вьется между птицами, гнилыми овощами, цветами. Город вдыхает его. Город вздыхает с облегчением.
Раньше я думала: место моей работы, «Глам», похоже на вид изнутри гроба. Когда входишь в восточное крыло торгового центра, черная дыра «Глама» теряется между студией детского фотопортрета и белыми стенами бутика.
Отсутствие цвета подчеркивает достоинства нарядов. Наших посетительниц черное доводит до экзистенциального кризиса, а потом и до покупки. Так говорит мне Джиззи. «Черный, – поясняет она, – напоминает, что мы смертны и юность быстротечна. Кроме того, розовая тафта так и бьет в глаза из темной пустоты».
В глубине магазина – зеркало, вдвое выше меня, в золотой барочной раме. Джиззи такая высокая, что может вытирать пыль наверху гигантского зеркала, встав на небольшую приступочку. Она ровесница моей мамы или чуть старше, но лицо у нее до странности молодое, без морщин. Каждый день она красит губы нежно-розовой помадой – так ровно, так безупречно, что, если всмотришься в ее лицо слишком пристально, почувствуешь дурноту. А подводка для глаз и вовсе вытатуирована у нее на веках, мне кажется.
Моя напарница Натали думает, что Джиззи этот магазин утешает в тоске по утраченной юности, – так она объясняет все «глупости», которые, по ее мнению, совершают «настоящие взрослые». За спиной у Джиззи Натали подмигивает и перевешивает платья слишком резко, словно это они виноваты в ее маленьком заработке, бесполезном дипломе, долгах за университет. Я иду за ней по пятам, расправляю юбки – неприятно, когда они мнутся сильнее, чем необходимо.
Я знаю правду. Не потому, что я особо проницательна или что-то в этом роде. Просто я однажды услышала, как Джиззи говорит по телефону. И я вижу, как она проводит ладонью по платьям, как ее пальцы задерживаются на женской коже. Ее дочь исчезла, как и все остальные, и тут уж ничего не поделаешь.
– Мне оно правда нравится, – говорит девушка с волосами как шкурка тюленя. Словно только что вынырнула из океана. Платье цвета башмачков Дороти[10], с глубоким вырезом на спине. – Только что же будет с моей репутацией, – бормочет она, ни к кому в отдельности не обращаясь. Упирает руки в бедра, поворачивается кругом, сверкает улыбкой. На миг в точности Джейн Расселл из «Джентльмены предпочитают блондинок»[11] – и тут же снова тюленья девушка, а потом просто девушка.
