В который уже раз я припомнила концепцию Виктора Шкловского – остранение: когда мы приближаемся вплотную и рассматриваем что-то очень медленно, это что-то начинает мерцать, меняться, приобретает новые смыслы. Когда я впервые пережила это ощущение, я была слишком мала, чтобы осознать его, и тем более слишком мала, чтобы справиться в учебнике. В первый раз – я лежала на полу, изучая металлическую и резиновую ножку нашего холодильника, намотавшуюся на нее пыль и человеческие волосы, и с этого обзорного пункта начали меняться все предметы. Ножка, прежде незначительная, одна из четырех и так далее, внезапно стала всем: храбрым маленьким домиком у подножия огромной горы, откуда можно было разглядеть крошечный завиток дыма и подсвеченные окна, домиком, из которого в урочный час выйдет герой сюжета. Каждая царапина на этой ножке стала балконом или дверью. Мусор под холодильником стал суровым и диким ландшафтом, простор кухонной плитки – осажденным королевством, ждущим спасителя. Так мама и застала меня: я таращилась на ножку холодильника столь пристально, что глаза немного скосились, тело свернулось, губы почти незаметно шевелились. Второй раз не стоит излагать подробно, хотя именно из-за него дочь миссис З. перевели из нашей английской группы в другую, а к третьему разу – тогда я уже была взрослой – я научилась понимать, чтó именно я делаю, и стала делать это более осознанно. Этот процесс был полезен для моего творчества – я даже думаю, что мой талант, какой уж есть, происходит не от музы или творческого духа, а от моей способности манипулировать пропорциями и временем – но отношения эта способность весьма затрудняет. Как мне удалось обзавестись женой – для меня до сих пор загадка.
Я закончила дневную порцию, когда уже давно стемнело. Полуденная жара выжгла туман, и теперь все было ясно, отчетливо. Приближалось полнолуние, луна отражалась в озере, в волнах, нагнанных ветром. Я двинулась в путь меж деревьев, под ногами хрустели камни. Все сияло тонким серебристым светом. Я воображала себя кошкой, ночное видение обнаруживало то, что иначе осталось бы в тайне. Отель манил огнями вдали – маяк, зовущий меня домой.
Вдруг жидкая тень выплеснулась передо мной на тропу – темнее тьмы. Я попыталась глядеть мимо нее. Если доберусь до скамьи, выйду и по ту сторону деревьев. Но плоская тьма леса, который еще предстоит пересечь – вот где ужас. Я плотнее прижала сумку к себе.
Но я не могла оторвать взгляд от скамьи. Ее белизна претерпела метаморфозу, словно это уже не крашеное дерево, а кость. Словно тысячу лет назад какое-то чудище выбралось из озера и умерло на этом самом месте, заранее зная, что я приду сюда. Вокруг меня качались на ветру черные кусты, а шипов я не видела, пока не коснулась одного из них – он впился мне в указательный палец, и я посасывала ранку, продолжая идти. Возможно, это кровавое жертвоприношение сдержало то, что таилось поблизости. Я сосала, сосала палец, и вдруг, по ту сторону теней, воскрес лунный свет. Я не оглядывалась.
–
Однажды вечером, за ужином, Анеле предложила собраться и поделиться, кто чем занят. Я смутилась, но все остальные проявили энтузиазм.
– После ужина? – уточнила Лидия.
Я гоняла кусочки цыпленка по тарелке и надеялась, кто-то заметит мое неудовольствие, но никто не обратил внимания.
Итак, завершив трапезу, мы посмотрели рисунки Диего, картины безотрадного будущего, где правят жадные до знания зомби. Затем Художница отвела нас в свою студию, но ничего не объяснила про свою работу. Стены от пола до потолка были покрыты крохотными квадратными холстами с одним и тем же тревожным красным узором, изящно выведенным на каждом из них. Узор был похож на отпечаток ладони, только с лишним пальцем и слишком маленький для человека. Мне не хватило духу разглядеть эти отпечатки вблизи – в самом ли деле они идентичны, как казалось с виду.
Когда мы добрались до студии Бенджамина, он подметал, расчищая место, где нам встать.
– Осторожно, – предупредил он, – на полу стекло.
Я встала у стены. Скульптуры Бенджамина были массивными, созданными из глины, битой керамики и оконного стекла. По большей части мифические существа, но была и красивая фигура обнаженного мужчины с зазубренным осколком стекла между ног.
– Я его зову «Уильям», – пояснил Бенджамин, перехватив мой взгляд.
В студии Анеле нас ждали фотографии.
– Это моя новая серия, «Художники», – сказала она.
Каждый подошел к собственному портрету, впился в него взглядом, прежде чем рассматривать соседние. Лидия засмеялась, будто вспомнив радостный сон из детства:
– Мне так нравится, – промурлыкала она. – Они позируют и вместе с тем не позируют.
