Все фотографии были сделаны в разных уголках нашей территории. Бенджамин лежал возле озера, грязный, замотанный испачканными полосами ткани, неподвижный, как муха в шелковых нитях. Глаза его были открыты и обращены к небу, но остекленели, и в них отразилась одинокая птица. Диего съежился у подножия парадного входа в отель, неуклюже растопырив конечности; зрачки расширились, темная радужка набухла. Лидия – она стояла на верхушке пня, сунув голову в петлю и подавшись вперед, руки распростерты, на лице безмятежная улыбка. Ну и мое фото.
Анеле подошла ко мне.
– Что скажете? – спросила она.
Я не слишком отчетливо помнила тот день – события, предшествовавшие стремительному пробегу через лужайку, расплывались, словно акварель, – но тут я выглядела полностью, безвозвратно умершей. Тело мое скорчилось, как тело Диего, как будто я чинно сидела на стуле, а потом мне выстрелили в сердце. Виднелись некоторые из моих повязок. Грудь выскользнула из-под простыни – как это случилось, я не помнила – а в глазах не было ничего. Или хуже – там было
Композиция, как и у всех остальных, была идеальной. Прекрасные насыщенные цвета.
Я не знала, что ей сказать. Что она прекрасно знает – она предала мое доверие, наш дивный совместный день погублен? Что меня выставили напоказ в том виде, в каком я не намеревалась предстать, и что ей следовало бы стыдиться этого, а она явно не стыдится? Я не могла смотреть ей в глаза. Я поплелась следом, когда все пошли в студию Лидии, где она сыграла нам какую-то мелодию, ошеломительно красивую песню из нескольких частей, вызывавшую образ испуганной девушки. Сначала ее изгоняют из усадьбы, потом она блуждает в лесу и чуть не погибает на берегу разлившейся реки, а под конец превращается в ястреба. Затем Лидия продекламировала стихотворную часть своего проекта: молодая женщина плыла в космосе, размышляя о планетах и своей жизни до несчастного случая, сбившего ее с орбиты.
Когда настал мой черед, я сухо прочла короткий отрывок – сцену, в которой Люсиль отвергает подарок своей старой учительницы музыки. А затем вламывается в дом к учительнице, чтобы забрать эту вещь.
– «Стоя перед пылающей преисподней, – завершила я, – Люсиль осознала два ужасных факта: ее детство было катастрофически одиноким, а старость, если такое мыслимо, будет еще хуже».
Все вежливо похлопали и поднялись. Мы вернулись к столу и открыли несколько бутылок вина. Лидия до краев наполнила мой бокал.
– Вас никогда не тревожит мысль, что вы – сумасшедшая на чердаке?[19] – спросила она.
– Что? – переспросила я.
– Вы не боитесь писать о сумасшедшей на чердаке?
– Боюсь, я вас не совсем понимаю.
– Ну, знаете, старый мотив. Героиня – женщина и совершенно чокнутая. Давний сюжетный ход, надоедливый, регрессивный и – в общем, избитый. – Тут она взмахнула рукой так энергично, что несколько капель красного оросили скатерть. – Вы согласны? А сумасшедшая лесбиянка – разве не такой же стереотип? Вы когда-нибудь об этом задумывались? То есть я-то не лесбиянка, я просто спрашиваю.
Мгновение тишины. Все пристально изучали свои бокалы, Диего даже палец в вино обмакнул и снял с поверхности вина какую-то невидимую соринку.
– Она не сумасшедшая, не чокнутая, – ответила я наконец. – Она просто… просто нервная.
– Я в жизни не встречала таких, – сказала Лидия.
– Она – это я, – пояснила я. – Более-менее. Просто она в основном живет в своей голове.
Лидия пожала плечами:
– Так не пишите о себе.
– Мужчинам позволено писать завуалированные автобиографии, а я этого делать не смею? А если напишу, так это раздутое эго?
– Творческому человеку, – вмешался Диего, меняя тему, – нужно большое эго – и нужно все в него вложить.
Анеле покачала головой:
– Нужно усердно работать. А от эго – одни проблемы.
– Но без эго ваше творчество останется дневниковыми заметками, – настаивал Диего. – А картины – почеркушками. Эго требует от нас делать нечто достаточно значительное, чтобы нам давали денег на дальнейшую работу. – Он обвел рукой территорию отеля. – Требует творить что-то настолько значительное, чтобы это опубликовали или предъявили миру.
Художница нахмурилась и сказала что-то, чего я, конечно же, не разобрала. Все отпили большие глотки вина.
В ту ночь я слышала, как Лидия прошла мимо моей комнаты. Сквозь щель приоткрытой двери я видела, как шаркают по паркету ее ноги. Она сбросила ночную рубашку в коридоре, и, когда поворачивала к комнате Диего, ее нагота сверкнула, словно выхваченный из ножен меч.
Я почувствовала, как что-то странное прошло сквозь мое тело. Однажды, в детстве, гостя у дедушки, я спугнула в траве ужа, и он спрятался в стоявшей поблизости поленнице так стремительно, что мускулистое тело на миг взметнулось и оцепенело, прежде чем утекло во тьму. Вот и сейчас я почувствовала то же самое – как будто ныряю куда-то столь проворно, что тело не слушается меня. Я заползла обратно под одеяло и увидела сон.
