– Мне было четыре года, когда отец ушел и оставил нас с матерью, инвалидкой, которая не могла работать. Мы жили на пособия. Я вырос в нищете, Линда. В самой настоящей нищете. Самое дорогое, что было в доме, – это материно инвалидное кресло.
– Ты никогда мне не рассказывал.
– А ты бы не поняла.
Я открываю рот в надежде с ним поспорить, но понимаю, что, возможно, он прав. Хоть я и выросла в пригороде, но дом был наш, а не арендованный, и у нас было все, что необходимо. В отличие от Маркуса, меня любили оба родителя, а их отношения были нерушимы, как скала.
– Какой была твоя мама? – спрашиваю я.
– Она так и не смирилась с уходом отца. Я был ее золотым мальчиком, единственным мужчиной в доме.
– Она еще жива?
– К сожалению, нет. Она умерла от горя через три года после того, как я уехал из Кловелли.
– Ты никогда ее не навещал? – выдыхаю я.
– В то время я работал крупье на круизном лайнере. Да даже если бы не это, я не мог вернуться в Кловелли, где меня воспринимали как нищеброда, чтобы навестить умирающую, недееспособную мать, которую я публично бросил.
– Даже не знаю, что сказать. – Эти слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их остановить.
– Если тебя так легко шокировать, то готовься – остальное будет еще хуже, – презрительно усмехается Маркус.
Мне кажется, он втайне меня ненавидит. Даже не втайне, а в открытую.
– Значит, все, что ты мне говорил, было ложью. Ты никогда не жил в Британской Колумбии или в Южной Африке.
– Но я хотел однажды туда съездить, – мотает головой Маркус. – Я приложил столько усилий, чтобы выучить язык…
– Зачем тебе вообще понадобился африкаанс?
– Маркус начал меня учить. Сначала паре затейливых слов после школы, пока мы делали домашку. Его мама каждый день пекла пироги и любила подкармливать меня горячими обедами, так что я повадился ходить к ним в гости. Дом на скале стал для меня вторым домом.
– Я там была. И виделась с Тилли Бушар.
– Вот как? Я планировал однажды разбогатеть и выкупить его.
– Что еще из того, чем владел Маркус, ты хотел заполучить? Помимо его дома и его имени.
– Единственное, чего у него не было, в отличие от меня, это привлекательной внешности и обаяния, но я и их бы отдал ради его популярности в школе. Он был тощим, бледным и рыжим, но он нравился людям, а я нет. Думаю, он подружился со мной только потому, что его мать меня жалела. Она отдавала моей матери обноски сына, и я их донашивал. Унизительное дело.
Я знаю, как он ценит хорошие вещи, дизайнерскую одежду, обувь ручного пошива, отличные рестораны, дорогие сигары и вообще первоклассный образ жизни, и мне жаль, что ему было так тяжело взрослеть в такой обстановке. Но, пожалев его, я тут же вспоминаю, до чего он в итоге докатился, и жалость как рукой снимает.
– Что ты такого делал, что люди тебя не любили?
– Что я делал? – Маркус закатывает глаза. – Помимо того, что я нищенствовал и был в школе единственным, кому предоставляют бесплатное питание?
– Многие школьники получают дотации на питание. Это не проблема.
– Это ты так говоришь, – огрызается Маркус. – И, что забавно, моя мать бы с тобой согласилась. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы жить на пособия, а я это просто ненавидел. Я ненавидел ее саму – это она была во всем виновата.
– Она сидела в инвалидном кресле, Маркус. Как она могла быть виновата?
– Я хотел жить иначе. Хотел нормальный дом. Вкусную еду, а не суп из консервов каждый божий день. Я хотел брать с собой ланч в школу, как все остальные. И отца, который вечером приходит домой с работы. Но больше всего я хотел получить достойное образование и здоровую маму, потому что я ненавидел ее в инвалидном кресле.
– Когда я был маленьким, она все время держала меня дома и не позволяла играть с другими детьми. Я до десяти лет даже в ближайшем парке не был. Стоило мне чуть чихнуть, как она не пускала меня в школу.
– Боже, Маркус, звучит жутко, – искренне сочувствую я.
– Так и было, – соглашается он. – Маркус все это знал, но все равно дружил со мной. Я был ему благодарен и восхищался им. Даже обожал.
– Ты хотел быть как он, – прерываю я в надежде понять суть. Теперь мне еще сильнее хочется узнать подробности.
– Он был для меня всем. И без него я был ничем. Так что, когда он сказал мне, что его приняли в Бристоль и он меня бросит одного доживать свою гнилую жизнь, во мне что-то надломилось, и я впал в неистовство.
– Что ты натворил, Маркус? – шепчу я в ужасе.
– Он не умел плавать. – Глаза Маркуса наполняются слезами сожаления. – Я держал его голову под водой, пока он не перестал брыкаться.
