Если бы знала Маняша, в каких жутких условиях приходилось служить нашим защитникам на фронте! Зимой –¬ лютые морозы, весной и осенью – непролазная грязь, липнущая к обуви многопудовыми гирями, а ещё бесконечные дожди, от которых не скрыться. И приходится спать в полузатопленном окопе, ощущая себя земноводным. Летом – пекло, пыль, отсутствие нормальной воды, и пить порой приходится прямо из какой-нибудь протухшей речки.
Не только вражеские пули и снаряды косили наших бойцов. Но и болезни. Обо всем этом Маняша только догадываться могла. Но не представляла, каково это – день и ночь, сутками, неделями, месяцами напролёт каждый день выживать в кромешному аду под названием передовая.
Получив печальное известие, Маняша долго плакала вместе с дочерями. Так они и сидели втроем в комнате, той самой, где раньше собирались всей семьей. И стул, на котором всегда сидел только Алексей Степанович, по-прежнему никто не думал занимать. Это место словно навсегда осталось за ним закрепленным. Так создавалось ощущение, словно он не умер, а куда-то уехал и обязательно вернется.
Через несколько дней Лёля сообщила матери и сестре, что бросила учебу в училище и записалась на курсы санинструкторов.
– Зачем, Лёля? – спросила Маняша. – Ты ведь и так собиралась медиком стать.
– Мама, это слишком долго! Мне ещё три года учиться. За это время война кончится, а я так и буду за партой сидеть. Ну уж нет! Я хочу отомстить фашистам за папу!
Маняша только неодобрительно покачала головой, но говорить ничего не стала. Разве убедишь эту упрямицу? Она если что втемяшит себе в голову, так оттуда ничем не вытравить.
– И как ты мстить собралась? – поинтересовалась Валя.
– На фронт пойду! – заявила Лёля. – Раненых спасать. Вот если бы нашего отца кто-нибудь раньше отправил в госпиталь, он бы наверняка выжил!
– Может, обстановка была такая, что пришлось ждать? Бомбёжка, например или артиллерийский обстрел, не думала? – всё так же чуть иронично спросила старшая сестра. Она всегда начинала юморить над младшей, когда видела у той эмоциональные порывы. То она с парашютом прыгать собиралась, то Ворошиловским стрелком стать, а то однажды целую тираду выдала о том, что люди, которые женятся во время войны, – враги народа. Мол, Родину надо защищать, а не о себе думать.
На всё это Валя реагировала шутками, как и теперь. Хотя на душе скребли кошки: Лёля, она ведь такая маленькая и хрупкая, её же убьют в первом бою. Но иначе старшая сестра не могла. Это был её способ чуточку отодвинуть от себя грубые и порой жестокие реалии жизни.
– Захотели – спасли бы! – безапелляционно заявила Лёля. – Вот когда я буду вытаскивать раненых с поля боя, у меня ни один не погибнет! Клянусь!
– Как же ты собираешься их выносить, такая кроха? – спросила Валя.
– Сама ты кроха! – взвилась Лёля. – Мама, скажи ты ей! Чего она дразнится!
– Валя, в самом деле, что ты над ней подшучиваешь, – с улыбкой сказала Мария, потому что в гневе младшая дочь напоминала нахохлившегося воробышка.
– Я с ними серьезно, а они! – окончательно возмутившись, вспыхнула Лёля и, схватив сумочку, выскочила в сени. Там, быстро одевшись, выбежала на улицу. Только слышно было, как хрустит снег под её валенками.
– Умчалась, – сказала Валя, глядя на сестру в окно. – К своему, наверное, поскакала, стрекоза.
– Валя, а ведь её убьют, – вдруг тихо-тихо произнесла Маняша, и у Вали сердце замерло.
– Мама, что ты такое говоришь?! – она резко обернулась.
– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Вот когда она сказала, что на фронт собралась, у меня будто внутри что-то оборвалось. Какая-то ниточка.
– Мамочка, ну что ты, в самом деле, – Валя подошла и, обняв Маняшу, ласково погладила её по голове. – Всё будет к ней хорошо. Она упрямая, взбалмошная девчонка, но ведь умница же, ты сама знаешь это прекрасно. Ничего с ней не случится.
– Нам только верить остаётся, дочка, – проговорила мать.
Глава 37
Сколько мы уже тащимся по этой треклятой степи? Вроде всего пару часов как отъехали от железнодорожного полустанка, где мы с Петро влились в дружную компанию артиллеристов. Мне так сразу показалось, что они давно вместе. Понимают друг друга с полуслова, а своего капитана Алексея Балабанова так вообще с одного взгляда. Мне стало интересно: откуда он взялся, такой опытный? Если верить Петро, война идёт почти год, а офицер не такой уж старый, чтобы выглядеть опытным воякой.
Пока рассуждал, Балабанов проехал мимо. Я посмотрел на него внимательно. Рост средний, лицо хотя и загорелое и обветренное, но молодое. Сколько ему? Напоминает Данилу Козловского, а тому который год? За тридцать точно, к сорока приближается. И тут мне вспомнилась одна фотография. Мужчины с лицом, изборождённым глубокими морщинами. Выглядит он, словно ему на пенсию пора. На самом деле – сорока нет. Вот как война человека изменила! Постарел за несколько месяцев, да так сильно. Получается, что Балабанов ещё моложе? Статный, симпатичный, кареглазый.
