Однажды они начали спорить на медицинскую тематику. Тёма утверждал, что генетика – будущее человечества, а Лёля говорила, что это – лженаука. Она так яростно защищала своё мнение, притом даже не опираясь на аргументы, а из чистого упрямства, что Тёма не выдержал и бросил: «Так говорить может только дура!» Лёля мгновенно изменилась в лице. Она так посмотрела на парня, что он ощутил себя врагом народа. А потом молча ушла.
Два месяца Артёму пришлось потом потратить на то, чтобы восстановить их отношения. Сначала девушка не желала его видеть и общаться. Когда пробовал с ней заговорить, поджидая после занятий, демонстративно болтала с подружками и проходила мимо, будто не замечая. Но однажды попалась, выскочив на улицу одна, из Тёма свой шанс не упустил. Он извинился перед Лёлей, а когда же она гордо дернула головой, делая по-прежнему вид, что не собирается его прощать, опустился перед ней на колени. Да прямо в лужу – недавно дождь прошел.
Посмотрев на него, несчастного, грязного и мокрого, Лёля смилостивилась наконец. Сказала:
– Вставай, простудишься.
Потом простила. Но Тёма запомнил: грубить его девушке нельзя. Себе дороже. Она же, к её чести сказать, сама никогда не пыталась «давить горлом». То есть кричать, ругаться и прочее. Если её довести до белого каления, сжимала зубы и выговаривала слова через них, но никогда грубые и оскорбительные из её уст не звучали. Такой её воспитала мать, да и отец никогда плохого при своих девочках не произносил. В доме Дандуковых самым жутким ругательством было слово «зараза». Остальные – под запретом.
Мороз в тот день был, как в поговорке: невелик, но стоять не велит. Хотя на Лёле были валенки, в которых ногам всегда очень тепло и даже порой жарко, но сверху её зимнее пальтишко на рыбьем меху не давало возможности слишком долго находиться на улице. Глядя, как девушка начинает мелко дрожать, Артём взял её за руку и потащил за собой.
– Куда?! – удивилась Лёля.
– Ко мне. Греться.
– Не пойду! – девушка остановилась и настырно вытащила свою ладошку. Да так дёрнула, что в руке у парня осталась её варежка. Он помял её в пальцах – из верблюжьей шерсти, колючая, но теплая – и протянул любимой.
– Лёля, у меня никого дома нет, так что с родителями ты не встретишься.
– Тогда тем более не пойду, – упрямо сказала Лёля и… вдруг улыбнулась. – Приличной незамужней девушке не полагается оставаться наедине с молодым человеком. Тем более в неё влюбленным, – сказала она и, глядя на хлопающего глазами в недоумении Артёма, весело рассмеялась.
«Словно колокольчик серебряный звенит», – подумал парень. Но он и правда не знал, что ей на это ответить. Стоял, мялся, выдыхая струи пара. Наконец, придумал.
– Ты совсем замерзнешь, – сказал он, – пока до дома доберешься. Окоченеешь и простудишься. Схлопочешь пневмонию, тогда тебя вообще с курсов отчислят и домой отправят. Да ещё и белый билет дадут. Знаешь, что такое белый билет?
Лёля задумалась.
– Уверен? – спросила, нахмурившись.
– Вы забываете, Ольга Алексеевна, – перейдя на официально-шутливый тон, сказал Артём. – Я все-таки будущий доктор, а вы пока ещё – недоучившаяся медсестра.
– Ой-ой, какие мы важные стали, – улыбнулась Лёля. – Ладно, уговорил. Только, чур, не приставать! Смотри, Тёмка! – она даже пальцем ему погрозила, который через варежку было не рассмотреть. – Только попробуй выкинуть что-нибудь эдакое! Разругаемся навсегда!
– Даже не думал об этом, – сказал парень очень серьёзно и руку к сердцу в знак искренности приложил.
– Скажи честное комсомольское!
– Честное комсомольское!
– Ладно, веди уже в свою каморку.
– Келью.
– Почему келью? Ты там что, тайком Богу молишься? Или в монахи податься собрался, – удивилась Лёля. Она даже остановилась.
– Нет, это папа так мою комнату называет, поскольку она узкая и длинная. Напоминает монашескую келью. Наверное, – добавил Артём. – Я же в монастырях не был никогда.
– Ну, хорошо, пошли, – смилостивилась Лёля.
Глава 39
Говорят, что ад – это невозможность что-то изменить. Я ощущаю это прямо сейчас, когда сижу на лошади и слышу и вижу, как приближаются самолёты. Похолодел весь так, словно жаркое лето превратилось в жуткую степную зиму. Она пострашнее сибирских морозов будет. К нам приезжал однажды мальчишка из Якутии. Гостевал он однажды зимой у бабушки, нашей соседки. Так вот потом признался: ваши астраханские минус десять с ветром – это хуже, чем у нас минус сорок в солнечный день. Потому как мы оделись потеплее, и всё. А тут как не кутайся, пронизывает до костей.
Вот и сейчас, пока я сидел и в ужасе смотрел на самолёты, ощущение было, что не горячий степной воздух веет, а леденящий буран надвигается. Вцепился руками в вожжи, застыл и не двигаюсь, чувствуя себя мишенью. Вот уже и шум моторов стал отчётливо слышен, и видны бешено вращающиеся пропеллеры, крылья… «Всё, Костик, трындец тебе пришёл, – думаю я печально, и пот крупными каплями стекает по лицу. – Сейчас дадут очередь из пулемёта и сделают из меня фарш».
