Во дворе чёрная собака средних размеров жадно расправлялась с куриными костями, принесенными журналисткой. Появившегося на охраняемой территории Миху она в силу занятости удостоила лишь формальным рычанием.
— Чей это дом? Пока не объясните, я дальше не пойду. — Дипломированный юрист Маштаков помнил о существовании в уголовном кодексе статьи за незаконное проникновение в чужое жилище.
Вероника скорчила недовольную гримаску и хотела было фыркнуть в ответ, но вспомнив, что крайне заинтересована в помощи оперативника, объяснила, что дом принадлежит её родной тётке, которая сейчас в больнице после инфаркта.
— Здесь я с её разрешения, а вы, соответственно — с моего. Идёмте!
Голянкина, бойко простучав каблуками, поднялась на высокое крыльцо, занялась входной дверью. Миха двинулся следом. Взбираясь на крыльцо, он предпочел придерживаться за перила. Выкрашенные масляной краской струганные доски имели особенность становиться в холодное время необычайно скользкими.
— Сюда, — через плечо бросила женщина, пробираясь по заставленному хозяйственным скарбом узкому коридорчику к хозпристройке, находившейся под одной крышей с жилой частью.
Все действия журналистки подтверждали, что она здесь не впервые. Выключатель на стене нащупала сразу. Свет зажегшейся лампочки для большого помещения был скудным. На сложенные вдоль стен в высокие поленницы дрова легли густые причудливые тени.
— Михаил Николаевич! — голос Голянкиной зазвенел, как у пионерки, декламирующей со сцены патриотический стих. — Прежде, чем я посвящу вас, обещайте, что скоропалительных действий предпринимать не станете!
Маштаков был уже достаточно заинтригован.
— Обещаю, — произнёс он, пожимая плечами.
Сказанное им при желании могло толковаться по-разному, но Вероника услышанным удовлетворилась.
— Подержите, — сунула она оперативнику свою сумку и целеустремленно двинулась к поленнице.
Взобравшись на колоду, на которой кололи дрова, журналистка легла животом на поленницу и заглянула за неё. То, что при этом на обозрение постороннему мужику была представлена её филейная часть, Голянкину не остановило. Впрочем, она была в пуховике и джинсах. К тому же филейной её острую пятую точку назвать можно было с большой натяжкой. Миха наблюдал, как от того, что женщина активно роется обеими руками в узком пространстве за дровами, у неё смешно дрыгаются ноги.
Голянкина резко обернулась. Даже при скверном освещении было заметно, как раскраснелось её лицо. Нервно сдув выбившуюся из-под кепки на глаза прядь волос, Вероника торопливо заверила:
— Сейчас, сейчас всё будет.
В следующую минуту она принялась сбрасывать с верхнего ряда поленья. Михе пришлось поспешно шагнуть в сторону, чтобы не попасть под обстрел. Журналистка развила завидную скорость, аккуратно сложенная поленница на глазах превращалась в хаотичное нагромождение поленьев, по большей части, берёзовых.
Когда до земляного пола осталось не больше метра, Голянкина снова повернулась к оперу, на этот раз трудными рывками, словно шея у неё заржавела. На женщину было жалко смотреть. Нижняя губа у неё тряслась, по щеке сползала мутная чёрная слеза.
— Его тут нет! Где он?!
Сон пьяницы крепок, но недолог. С похмелья будильник в беспутной голове прозвенел на два часа раньше. Очухавшись в пять утра, Витёк знал, что больше хрен уснёт, нечего и неволиться. Сердце заполошно колотилось под вытарчивавшими рёбрами, грозило наружу вырваться. Подсмыкивая спадавшие трусы, Сидельников босиком пошлёпал на кухню.
Потревоженная его вознёй встрепенулась на постели Валюха:
— А?! Чё?! Сколько времени?
— Спи, полчаса в запасе имеешь, — сипло пробурчал Витёк.
Валюха, завязав бухать, устроилась дворничихой в ЖЭУ. Рабочий день её начинался затемно. Хорошо, ходить далеко не нужно, за ней их пятиэтажку закрепили да три соседних. Зарплата — копейки, зато официально. Как сейчас любят в объявлениях писать — «полный соцпакет». Последняя запись в Валюхиной трудовой книжке была датирована девяносто пятым годом. Турнули её тогда с экскаваторного за прогулы. Витёк динамику в поведении гражданской супруги одобрил, пусть лучше работает баба, чем колдырит. Но от предложения подсоблять в уборке отказался наотрез. Не ровен час кто из старых каторжан срисует с метлой наперевес, последний авторитет потеряешь. Раструбят на всю Малеевку: «Зефир шнырём заделался». Хотя таких, которые его по прежней козырной кликухе помнят, на этом свете осталось — пальцев одной руки лишку будет, чтоб пересчитать. Валюха, получив отлуп, фыркнула в ответ, как кошка: «Денег тогда не проси».
Доковыляв до кухни, Витька проверил, не осталось ли со вчерашнего. Да разве чего останется, коли с Николаичем поведёшься! Зацепив со стола покоцанную эмалированную кружку, целеустремленно двинул в ванную. Там на расколотой полочке под настенным зеркальцем стоял ополовиненный фанфурик «Шипра». Каждый раз, покупая одеколон, Витёк знал, что для душистого НЗ наступит своя минута.
— Не подыхать же!
