Впервые за три года журналистской практики Веронике выпал шанс утереть нос всем считающим её попрыгуньей-стрекозой. Госпожа удача прыгнула в руки сама. Случись такое четыре месяца назад, Голянкина не раздумывала бы ни доли секунды. Сенсация взорвалась бы ядерной бомбой на первом развороте вчерашнего номера «Обозрения». Эдуард Миронович уже порхал бы на седьмом небе от счастья. Новость растиражировали бы региональные СМИ, а возможно и центральные. Но волна уляжется, читатели-обыватели наохаются, менты с прокурорскими утрутся, коллеги назавидуются, а она останется одна. Как поведут себя преступники, которые тоже читают газеты? Не решат ли они, что пронырливая корреспондентка, найдя орудие убийства, попутно накопала сведения, которые наведут на их след? В таком случае происшедшее в сентябре может показаться детской забавой.
Наступая на горло рвущейся из него песне, Вероника пришла к выводу, что, как ни крути, а без помощи правохренителей не обойтись. Проблема была в конкретной персоналии в погонах, которая с одной стороны обеспечит её конфиденциальность, читай, безопасность, с другой — пристроит греться в лучах заслуженной славы. Неделю Голянкина ломала уши над тем, как влезть на ёлку и не испачкаться смолой. Перебрала на пальцах не один десяток кандидатур, но ни на одной не остановилась. От сотрудничества с милицейским руководством она отказалась изначально. Начальник в таком деликатном вопросе недееспособен, он обязательно посвятит в проблему хотя бы одного подчиненного, цепочка сразу удлинится и станет более уязвимой. Чем больше Вероника прокручивала вариантов, тем определённей приходила к выводу, что довериться нельзя никому. К утру пятницы она находилась в состоянии, граничащем с отчаянием.
Преодолевая отрезок от детского сада до конечной остановки троллейбуса, загруженная Голянкина пошла не обычным маршрутом вдоль дома, а по протоптанной через двор тропинке. В результате её угораздило выйти прямиком к местной пивнушке, которую она всегда благоразумно обходила. Несмотря на ранний час, окна забегаловки гостеприимно светились, а на ступеньках у входа маячили две подозрительные личности из числа завсегдатаев. Вероника замедлила шаг, раздумывая, не стоит ли повернуть назад. Оглянувшись, увидела приближавшегося из глубины жилмассива мужчину, судя по твёрдой походке, трезвого и, по меркам рабочей окраины, прилично одетого. Журналистка решила дождаться прохожего, чтобы мимо пивной пройти как бы в его сопровождении.
Когда мужчина поравнялся, Голянкина обрадованно ойкнула:
— Михаил Николаевич, доброе утро.
Маштакова, находившегося в нескольких шагах от заветной цели, неожиданное обращение заставило вздрогнуть. Узнав поздоровавшуюся с ним женщину, он буркнул: «Здрасьте», продолжая поступательное движение. Вероника пристроилась рядом с опером, стараясь не отстать.
— Ой, Михаил Николаевич, а я и не знала, что вы на Машинку переехали, — в своей обычной бодренькой манере защебетала Голянкина, заглядывая в смурное лицо Маштакова.
Миха шёл, не думая отвечать на глупые расспросы. Освещенный вход в забегаловку остался позади по левому борту. На впалых скулах оперативника заиграли желваки.
— Нам по пути? Вы на остановку? — журналистка не унималась.
В голове её запульсировала мысль, что другого удобного случая сегодня не выдастся. А впереди два выходных дня, входить в которые наедине с нерешенной проблемой сил не оставалось. Вероника знала Маштакова ещё по прокуратуре. В те времена она делала первые робкие шаги в заводской многотиражке. Молодой зампрокурора дозировано сливал ей сведения по уголовным делам, а она строчила непритязательные информашки об успехах прокурорских следаков. Маштакову публикации шли в зачет по линии взаимодействия со СМИ, а мелькание в прессе собственной фамилии льстило, поэтому он привечал журналистку и даже заигрывал с ней. Потом их пути разошлись. Маштаков после большого скандала (до подробностей которого она ещё непременно докопается) перевёлся с большим понижением в милицию, а Веронику пригласили в самую популярную городскую газету «Уездное обозрение». Там она продолжила вести криминалку, но с принципиально новым уклоном. Как и прочим ментам, Маштакову не раз перепадало на орехи в её острых материалах, он стал буквально шарахаться при виде журналистки. Голянкину такое поведение взрослого мужика забавляло, она посмеивалась: «То ли ещё будет».
Памятуя об этом, Вероника не строила иллюзий насчёт того, что Маштаков испытывает к ней симпатии. С другой стороны, и для лютой ненависти причин у него быть не должно. К тому же, она собиралась не об одолжении просить, а напротив, хотела оказать услугу такой важности, заслышав о которой любой нормальный опер подпрыгнет до потолка от радости.
Обдумывая первую фразу, Голянкина семенила рядом с Маштаковым, становившимся по мере удаления от питейного заведения всё мрачнее. До остановки, к которой от депо выруливал пустой троллейбус, оставалось метров тридцать. Вероника решилась.
