Что же до Министерства финансов, то, по мнению Черчилля, Болдуин сознательно предложил ему именно этот пост. Черчилль считал, что Стэнли видел в нем угрозу[743] и именно поэтому выбрал для него Казначейство. Во-первых, чтобы задобрить, предложив влиятельный пост. Во-вторых, чтобы подвести Уинстона к политической пропасти. Болдуин не мог не знать, что финансы никогда не были сильной стороной нашего героя. Он полагал, что Уинстон разделит судьбу своего отца лорда Рандольфа, занимавшего этот пост меньше пяти месяцев. Добровольная отставка Черчилля-старшего в декабре 1886 года превратилась в начало конца его политической биографии. Однако Уинстон не оправдал ожиданий лидера консерваторов. К зависти многих своих коллег, он смог удержаться на посту министра финансов в течение пяти лет. И даже больше. Болдуина уже не будет в живых, в то время как политический долгожитель Черчилль повторно въедет в 10-й дом на Даунинг-стрит, вновь заняв пост премьер-министра.
Однако вернемся к разведке. Переехав в Казначейство в 1924 году, Черчилль был неприятно удивлен, обнаружив, что с приходом к власти Консервативной партии произошло ужесточение правил распространения секретной информации, и теперь данные спецслужб получали далеко не все члены кабинета министров, а только те, кто входил в специальный список. Как и следовало ожидать, имя Черчилля в списке не значилось, что вызвало у него негодование. «Я изучал эти данные в течение многих лет и гораздо внимательнее, чем любой другой министр», — возмущался он в письме к Стэнли Болдуину. Также он обратил внимание премьера, что «придавал этим телеграммам больше значения в формировании своего мнения, чем любому другому источнику информации»[744].
Болдуин ответил отказом, сознательно решив не допускать Черчилля к столь уникальному источнику информации, как разведка. Однако это было только начало. Черчилль не случайно требовал допуска к разведданным. Вскоре ему пришлось вступить в неравную схватку с первым морским лордом Адмиралтейства Дэвидом Битти, требовавшим выделения дополнительных средств на запуск новых программ кораблестроения и развитие военно-морских баз в Гонконге и Сингапуре. Сам Черчилль, напротив, выступал за сокращение расходов на армию и флот, считая, что в ближайшие десять лет Великобританию не ждет военный конфликт.
Но Битти придерживался иного мнения. Ссылаясь на перехваченные шифровки, которыми обменивались японское посольство в Лондоне и МИД Японии, он приводил весьма убедительные факты перевооружения японцев, тем самым подтверждая свои предположения о возможном военном столкновении с Токио в ближайшее время. Черчилль был в бешенстве. В письме к Болдуину он сокрушался: «Как я могу разрешать многочисленные противоречия, от которых напрямую зависит управление национальными финансами, если я не располагаю разведданными, к которым имеют свободный доступ сотрудники Адмиралтейства? Мне приходят на ум такие слова, как „чудовищно“, „недопустимо“, однако я предпочту использовать более сдержанный вариант — абсурд!»[745]
В конечном счете Болдуин капитулировал. Что же до Черчилля, то, даже получив доступ к разведданным, он все равно не изменил своего мнения относительно японского вопроса. Зато, будучи так же хорошо информирован, как и Битти, он смог успешно отразить политические удары, одержав над военно-морским ведомством победу.
После пяти напряженных лет в Казначействе в жизни Черчилля начался один из самых тяжелых этапов. С июня 1929-го по сентябрь 1939 года он оставался не у дел. Сам Черчилль назовет эти десять лет «пустынными годами».
Несмотря на вынужденную отставку, Черчилль не собирался уходить в тень политического забвения. По количеству гостей и развернутой в его стенах деятельности Чартвелл не уступал загородной резиденции премьер-министра Чекерсу. Будущий глава британского правительства Гарольд Макмиллан так описывал свои впечатления от визита к пребывавшему в опале Черчиллю:
«Повсюду были разбросаны карты, секретари бегали туда-сюда, бесконечно звонили телефоны. А Черчилля волновал лишь один вопрос: „Где, черт возьми, британский флот?“ Я навсегда запомню тот весенний день и то чувство власти, энергии и непрерывного потока действий, которые источал Уинстон, не занимавший в то время никакой официальной должности»[746].
