Отставка была «преподнесена» Славскому как-то стыдливо-лицемерно. Вполне по-горбачёвски. И, конечно, не лично, а через предсовмина Николая Рыжкова, что формально, впрочем, было вполне корректно – кому, как не главе правительства, увольнять своего министра! Нюанс был в том, что, будучи в начале семидесятых молодым главным инженером, а затем и директором Уралмашзавода, Рыжков неоднократно контактировал со Славским, выполняя некоторые заказы для Минсредмаша. И, конечно, тогда смотрел на него с пиететом «снизу вверх». Но времена меняются…
Игорь Аркадьевич Беляев, вспоминал, как произошла эта отставка со слов самого Ефима Павловича: «В ноябре восемьдесят шестого я прилетел в Чернобыль. Все сделано хорошо, как надо. Хожу в наморднике, вдруг мне передают: «Премьер наш Н.И. Рыжков сказал, чтобы завтра был него. Звоню его помощнику, спрашиваю, что за срочность? Я только сегодня прилетел, завтра собираюсь еще здесь пробыть, только вечером в Москву вылечу. Помощник говорит, что не знает, не в курсе. Ну, доложи, понимаешь, премьеру. А его нет, он на Политбюро.
В полночь даже два милиционера пришли известить меня, что опять из Москвы звонили. Я думаю – какая-то дурь, чего я должен все бросать? В общем, в Москву я прилетел через день, только в воскресенье. Прихожу к Рыжкову, у него сидел Маслюков, который нашими оборонными делами руководил.
Рыжков спрашивает: «Как вы обстановку оцениваете?» Понимаешь, он меня на «Вы», а его на «ты», потому что я на Урале как в войну был заместителем наркома, а он в ту пору еще пацаном сопливым бегал. Ну, я рассказываю: «Все хорошо, надежно сделано, люди уже позируют возле «Укрытия», фотографируются». Беседуем. Я чувствую, он меня не затем позвал. Ему видишь, генеральный поручил переговорить со мной, чтобы я в отставку подавал. Слава Богу, мне уже восемьдесят восемь. А он не знает, как ко мне подойти, все-таки я величина и в государстве, и в партии.
«Слушай, – говорю. – Ты не волнуйся, я все понимаю. Мне не две жизни жить и не две службы служить. Я чувствую себя хорошо, только вот слух сильно сел. Но раз надо, значит надо». Рыжков обрадовался, пошел меня провожать».
В приемной Рыжкова Ефим Павлович, однако, произвел неожиданный для премьера «демарш»: попросил у секретарши листок бумаги, достал из кармана пиджака свой синий карандаш и нацарапал им: «Прошу уволить меня, поскольку я глуховат на левое ухо». И подписался.
Это «заявление» принесли к генсеку, и тот долго не мог понять, что ему с ним делать. Через неделю в приемную Славского позвонил управделами Совмина и попросил перепечатать заявление по форме – «по собственному желанию…» и так далее. Славский хотел было «послать» его как умел, но потом смирился. Напечатанное машинисткой заявление подписал все же как привык – синим карандашом.
Беляев продолжает: «Через несколько дней приехали из ЦК представлять Л.Д. Рябева. Собрались в зале коллегии и сразу начали разговор о новом министре, забыв сказать спасибо тому, кто двадцать девять лет тянул эту лямку. Ефим Павлович попросил слова, попрощался, но так, что слезы и дыхание перехватило. Он ушел» [30. С. 349–350].
От внезапного ухода «Большого Ефима», который казался незыблемым, как сам Минсредмаш, дыхание перехватило не только у Беляева. У многих возникло тревожное чувство, что пошатнулись сами корни «атомного» министерства.
Тогдашнее коллективное ощущение соратников Славского ярко выразил академик Борис Литвинов: «Последняя наша встреча, даже не встреча, а мое присутствие на прощании Ефима Павловича Славского с министерством. Меня поразила на этом прощании бесстрастность его констатации необходимости ухода с поста министра и то, что практически вся его прощальная речь была, по существу, воспоминанием о Игоре Васильевиче Курчатове. Как вдохновенно и ярко говорил он об этом великом человеке. Трогательным и печальным было это прощание с Ефимом Павловичем Славским. Казалось, что мы прощаемся не просто со Славским, а с целой эпохой в государстве Минсредмаш, и, как стало ясно позднее, так оно и было» [89. С. 162].
Личной «шекспировской», «король-лировской» драмы в отставке Славского, впрочем, не было: он и сам понимал, что былые силы (не ясность ума и не память, а именно волевые силы) уходят – надо уступать дорогу молодым. Немного жаль, что не дали немного доработать до круглой даты – 30‐летия на министерском посту. Но видно, что так уж «карта легла»… Тревожно и ему и остававшимся коллегам было другое – в воздухе уже пахло неприятной «шаткостью» – неким зиянием эпох.
