Алексей снова присел на стул и, опустив голову, молча глядел в недопитую чашку.
– То, что вы обывателей пугали своим воинственным видом, то ладно, то спишем на истеричность пруссаков и на их родовую память, – усмехнувшись, продолжил излагать генерал. – Как же, русские, блестя штыками, опять по Кёнигсбергу под барабанный бой шествуют. Так напугали местных, что аж караул от портового шлагбаума сбежал. И это ладно, но вот имущество королевское зачем было портить, уничтожать?
– Какое имущество? – Алексей непонимающе потряс головой. – Мы всё в целости и сохранности коменданту возвратили. Напротив, когда в казармы вселялись, на скорую руку пару печей в них перебрали, все окна и двери поправили, чтобы сквозняков не было.
– А два корабельных пакгауза: такелажный и парусный склады? – прищурившись, произнёс Пётр Фёдорович. – В депеше прямо указывалось, что русский полк императорской лейб-гвардии, вскрыв все запоры, развалил два этих склада, а потом к тому же ещё и сжёг. И приложена оценка ущерба понесённого короной Пруссии общим числом в две тысячи талеров.
– Две тысячи талеров! – воскликнул Алексей. – Помилуй Бог, ваше превосходительство! Да как же гнилой, полуразваленный сарай, без дверей и окон, с просевшими стенами и крышей, целую тысячу может стоить?! Там и вскрывать ведь нечего было, никаких засовов на дверях и окнах в помине не было, потому как без них самих развалюхи стояли.
– Ну, я не знаю, Алексей Петрович, так прописано было. – Берхман развёл руками. – Хорошо, а сожгли тогда их зачем?
– Так обогревать-то казармы нужно было как-то, – вздохнув, тусклым голосом произнёс Егоров. – Люди с дальнего марша, не кормленные, несколько часов на плацу под ветром прождали, когда им разрешение дадут в казармы заходить. Еле вытребовали ведь то разрешение со скандалом. Ну вот зашли мы в те каменные казармы, а там всё ледяное. Дров у пруссаков не допросишься. Ну что же мне людей дальше морозить? Нашли в самом дальнем углу порта эти два развалившихся сарая, внутри них пусто, всё там обваленное, вот и пустили на дрова. Чего же им просто так стоять и гнить? Можно сказать, помогли само то место пруссакам расчистить, спасибо бы лучше сказали, а они кляузы строчат. Да заплачу я эти две тысячи талеров, с меня не убудет.
– Нда-а, – глубокомысленно произнёс генерал. – Есть в твоих словах резон, Алексей Петрович. Ла-адно, если всё так, как ты и говоришь было. Видать, обиделись пруссаки на тебя, вот и начали чинить пакости, причём пакости гвардии самой государыни императрицы. Впроголодь полк держали, морозили, унизить хотели. Нехорошо-о. – Он покачал головой. – А вы, говорите, не поддались им? Как по городу шли, а ну повтори?
– С высоко поднятой головой, ваше превосходительство, – проворчал Алексей. – Шинели скинули, чтоб медали и гвардейские мундиры были видны. Штыки на ружья и на плечо, а потом строевым под барабанный бой и под реющим знаменем.
– Под реющим императорским знаменем, – повторил Берхман. – Хорошо сказано. Так, Алексей, пошли к генерал-аншефу. Он как раз должен был освободиться. Будешь рассказывать ему, как всё там было, только не горячись, помни, что перед тобой сам президент Военной коллегии. Как-никак первое лицо после государыни над всеми войсками. Будет ругаться, кулаком стучать, ты молчи, головой только кивай и «так точно» кричи. А уж мы тут разберёмся дальше. Уяснил?
– Так точно, уяснил, ваше превосходительство.
– Ну пошли. – Пётр Фёдорович поднялся из своего массивного дубового кресла и толкнул дверь кабинета. – Гришка, мы у Салтыкова! Сегодня я никого более не принимаю, уже вон вечер, гони всех в шею!
Длинным переходом прошли к парадной лестнице, по которой поднялись на второй этаж. Свечи на стенах отбрасывали тени, ноги гулко били по застеленным ковровым дорожкам. Встречные офицеры отдавали честь и сходили с дорожки в сторону, пропуская. Только один, такой же грузный, как и генерал-поручик, вице-президент Военной коллегии граф Мусин-Пушкин изволил перекинуться парой фраз с Берхманом.
– Что, голубчик, нашкодили? – Он покачал головой, взирая на Егорова. – Ай-ай-ай, сколько же волнений из-за вас. – Валентин Платонович постарался сделать строгое лицо. Но, будучи от природы незлобивым и весьма добродушным, тут же расплылся в улыбке. – Ну не переживай, повинись Николай Ивановичу, покайся смиренно, авось и простит. Ибо в самом Писании даже сказано, что повинную голову даже и меч не сечёт.
– Как сам-то он? – поинтересовался Берхман. – В духе ли? А то час назад с Самойловым Александром Николаевичем в голос до хрипоты спорил. Может, нам лучше повременить и позже зайти?
– Идите. – Мусин-Пушкин махнул рукой. – Остыл уже. Ну что поделаешь, после его светлости князя Вяземского граф Самойлов все финансы ведь на себя нынче перетянул, лишнюю тысчонку без его согласования из казны для дела не возьми, вот с того и огорчается Николай Иванович. Ох, времена. – И покачав головой, сановник пошёл дальше.
