Акселя не призвали: какая-то хворь или что-нибудь другое. Он работал на военном заводе вместе с другими освобожденными и инвалидами, зачастую намного более больными, чем он. Ему нужно было носить значок, и он каждый вечер аккуратно перекалывал его с синего костюма на серый. И, прежде чем Винни тоже нашла занятие для себя, она поняла, что забеременела.
Жаркими ночами того лета, когда она больше не могла сидеть рядом с вентилятором в их квартире, растопырив, как толстуха, ноги и раскрыв рот, Аксель вез ее на Статен-Айленд Ферри освежиться. В те дни, когда он был на работе, она иногда ходила в кино — там работал кондиционер. Или шла на Манхэттен, а оттуда в Метрополитен-музей, огромный и холодный, или в Музей естественной истории, где, не заходя вглубь, можно было легко найти галерею или зал, в котором было приятно находиться; она садилась и просто сидела, безмятежная, словно комнатное растение в полутьме.
Винни заходила в зал азиатской фауны, где в застекленных вольерах, имитировавших их родину, сидели животные и птицы с далеких островов Тихого Океана, названия которых она читала с ужасом, потому что именно они сейчас встречались в газетах и письмах Сэма: именно там сейчас происходили самые кровопролитные сражения; в кадрах кинохроники они выглядели разрушенными, серыми и затянутыми дымом, но здесь царили зелень и тишина. Новая Гвинея. Самоа. Соломоновы острова. Потрясающие птицы, окрашенные в тысячи цветов, которые жили там все время и которых никто не видел столетиями, не видел никогда. Диорама Самоа представляла высокий утес над морем, через листья и лозы глядевший на пустой пляж; если присмотреться, можно было заметить на конце изогнутой ветки дерева маленькую блестящую птицу.
Пустота. До прихода людей. У Винни, после месяцев страха — все эти месяцы она представляла себе солдат и их страх, когда они спускаются на такие пляжи, представляла, как японцы палят по ним из автоматов, и как солдаты стреляют по всем дырам, чтобы выжечь их оттуда — появилось искушение пожелать, чтобы Человек никогда не приходил туда, не находил их и так беззаботно не подвергал риску. Потому что сейчас — она была готова поспорить — там не осталось ни птиц, ни цветов. А эта мысль вела за собой другую: было бы намного лучше, если бы Человек вообще не появлялся на Земле, без него здесь царил мир и бесконечность; и она с легким страхом отступила от этой мысли.
Сэм вернулся вернулся невредим. Спустился по трапу из большого коричневого самолета чуть ли не в то мгновение, когда пропеллеры перестали вращаться; целый и здоровый (и даже немного поправившийся), один из многих мужчин в бейсболках или фуражках, коричневых кожаных куртках и в коричневых галстуках, заткнутых в рубашки. Майор: ему сказали, что, если он останется, через два года будет полковником. Винни, Аксель и их сын Пирс ждали на шоссе за забором вместе с сыном и дочерью Опал, а также всеми остальными женами и детьми.
Позже Винни решила, что это наверняка было первым воспоминанием Пирса, и он сам тоже поверил, что видел и запомнил все, сохраненное маленькими коричневыми фотографиями, сделанными Опал — Сэм высоко поднимает сына Джо, Сэм, усмехаясь, прижимается щекой к щеке сестры. Маленький флаг, который ему дали и которым он махал. И как он заплакал, когда Сэм наклонился к нему, чтобы приласкать, а он плакал и плакал, пока Сэм не снял страшную фаллическую фуражку.
В любом случае, именно тогда он впервые увидел человека, под чьей крышей впоследствии прожил десять лет.
Причину вы помните: как Винни узнала, что за человек Аксель и что он не подходит для семейной жизни (Аксель сам со слезами сказал ей об этом, поздним вечером или ранним утром, в день двенадцатилетия Пирса, когда тот спал в дальней комнате); рассказал о том, чем он занимался перед свадьбой — и, может быть, после — и об аресте за преступление, которое он совершил давным-давно; именно из-за этого его и не взяли в армию. «
