«
Ночь побледнела, поднялся рассветный ветерок. Там все и началось; а если не там, значит где-то в другом месте, далеко или близко, где? Ведь если нет начала, не может быть и конца.
— Я сделаю, что могу, — сказал он.
Он вышел в Бруклине, у Проспект-парка, и остаток пути прошел пешком; полюбовался на арку Гранд-Арми-Плаза[136] и пошел на запад к Парк-Слоуп мимо клуба Монтаук, завидев который его отец обычно указывал на венецианские арки и кладку, говорил о Рескине и показывал ему терракотовый фриз с историей индейцев Монтаук[137]. Терракотта. Pietre-dure[138]. Гуттаперча. Касс Гилберт, спроектировавший небоскреб Вулворт, когда-то жил в этом милом особняке, который построил сам. Однажды, много лет назад, он — тогда уже очень старый человек — остановился и приветствовал Акселя; Пирс, мальчишка в габардиновом костюмчике и коротких штанишках, получил монетку в пять центов, на одной стороне которой был изображен бизон, а на второй — индеец, но не монтаук.
Но было ли это? Потом его беспокоили внезапно появлявшиеся ложные воспоминания, более живые и неожиданные, чем настоящие, если они и
Его собственный старый дом. Все детство он проносил ключ от его двери, отмычку (единственный ключ, который он когда-либо называл так). Потом он где-то потерял его и не стал восстанавливать. Он уже собирался нажать на старую треснувшую кнопку звонка — под ним находилась та же самая машинописная карточка с его фамилией, пожелтевшая и выцветшая — и только потом заметил, что дверь приоткрыта.
Он толкнул дверь и вошел. На мозаичном полу два дельфина гонялись за хвостами друг друга. Тысячи зданий в Бруклине имели похожие мозаики, но эта всегда заставляла Акселя говорить об этрусках, Помпеях и термах Каракаллы; великолепному Грейвли приходилось постоянно мыть мозаику и часто натирать ее воском. Сейчас дельфинов было почти не видно. Грейвли уже умер: Аксель сказал об этом Пирсу, когда они говорили в последний раз. Пирсу в детстве всегда говорили, что надо обращаться к старику «мистер Грейвли», как будто мир не собирался предоставлять Грейвли такую честь и Пирс должен был помнить это.
Дверь квартиры Акселя на втором этаже тоже оказалась открытой.
Из квартиры слышался смех; Пирс заглянул внутрь, и смех прекратился. На него поглядели трое парней, развалившихся на старом диване отца; они, безусловно, чувствовали себя как дома — ноги в сапогах на кофейном столике, бутылки с пивом на полу, под рукой.
— Привет, — сказал Пирс.
— Ищешь кого-то?
— Акселя. Акселя Моффета.
Как будто вызванный словами Пирса, из ванной вышел еще один мужчина, босой, подтягивавший тренировочные штаны. Увидев, куда смотрят трое на диване, он тоже взглянул на Пирса.
— Да?
Из выреза его рубашки выглядывал золотой крест, и у него был сломанный нос, как у бандита из комикса; на седеющей голове — спортивная шапочка.
— Где Аксель? — спросил Пирс.
— А кто спрашивает?
— Я — его сын.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Да ради бога. — Он почесал голову, указательным пальцем подвигал грубую шапочку и поглядел на чемоданы Пирса. — Ты собираешься здесь жить?
— На самом деле нет.
— Комната-то найдется.
— Нет. Я здесь только на одну ночь. Завтра улетаю в Европу.
— Черт побери. — Похоже, человек не впечатлился — или не поверил — и продолжал разглядывать Пирса: враждебно, испытующе и не мигая, как змея. — Аксель знает об этом?
— Я пришел сказать ему.
Двое из троих на диване засмеялись, как будто Пирс сказал что-то смешное и несуразное. Человек постарше посмотрел на них, и они замолчали.
— В любом случае, ты пришел, — сказал он Пирсу. — Уже кое-что. — Подойдя поближе, он, все так же без улыбки, протянул большую узловатую ладонь. — Ты Пирс.
— Да. — У него была железная хватка.
— Хорошо.
— Ты можешь мне сказать, где он сейчас? — спросил Пирс. — Ты знаешь?
— У меня есть кое-какие мысли. Несколько парней сегодня начали праздновать с утра. — Понимающий смех юнцов с дивана. — Он с ними. Где обычно.
— Празднует.
— Не беспокойся. Праздник закончится здесь. Но можно и побегать за ним. Ты же не хочешь ничего пропустить.
Какое-то время они глядели друг на друга, пока Пирс наконец не понял.
