Эгипет. Том 2 полностью

Она жила в Верхнем Ист-Сайде, почти в тени моста Куинсборо, в пятиэтажном здании, рядом с которым когда-то грохотала Надземная железная дорога. Сейчас дом ждал восстановителей и ремонтников, собиравшихся превратить его квартирки с планировкой на манер вагона в дорогие студии, но работы еще не начались.

Парадная дверь была открыта — быть может, как всегда; Пирс никогда не бывал тут, только слышал от нее о квартире в тех редких случаях, когда она ему звонила. Он поднялся по лестнице. Его соседи в Дальних горах никогда не держались за такие перила, покрытые сотней слоев дешевой эмали, и не поднимались по ступенькам, покрытым истертой резиной. Он много лет спускался и поднимался по таким же лестницам на таких же улицах. А потом наконец ушел, она побудила его выбрать другой путь.

Лежа с ней в постели и нежно шепча ей в ухо, он обычно называл ее Сфинкс, и потом мысленно, когда думал о ней. Не потому, что она молчала — наоборот, большую часть времени она была Болтушкой Кэти^[142], — но из-за узкобедрого кошачьего тела, блеска ее густой шерстки и инопланетных глаз на человеческом лице. И из-за загадки, которой она являлась: она — или ее мать — была цыганкой, гитаной, расой, которой в Египте больше нет. Когда она ездила с разношерстной театральной труппой извращенцев и эгоцентристов, ее друзей, ее называли Даймонд Солитэр; они выступали на разных площадках, давали преставления и импровизировали. Но задолго до этого, когда она еще росла в матке ее незамужней матери, та решила, что ей нужно имя, причем такое, какое растущая девочка хотела бы иметь: крепкое и блестящее, но не плоское и серое; и она дала ей имя, которым ее впоследствии называли монахини, отчим и служащие биржи труда — но только они и никто больше. Мать верила, что ребенок сам выбрал себе имя — и в определенном смысле была права, — хотя так звали не только ее дочку.

Вот и ее дверь с большой, в форме красного овала, эмблемой охранного агентства Холмса: вооруженная Афина на фоне то ли заката, то ли рассвета. Охраняемое Помещение. Пирс не очень поверил в это; скорее городская шуточка. Он послушал, не слышно ли что-то из-за двери (ничего), потом постучал и обнаружил, что дверь не только не закрыта на замок, но и вообще не закрыта.

— Эй, Харита^[143], — позвал он.

Он вошел и увидел, как она вскакивает с дивана или матраца, затянутого узорчатой шерстяной тканью; на мгновение на ее лице появился пораженный взгляд, который ранил его, как и тогда, когда он видел это лицо во снах. Но удивление тут же сменилось простой радостью.

— Бог мой! Пирс!

Он раскрыл руки для объятий: вот он я, такой, какой я есть. Она тоже развела руки, и они неуверенно обнялись.

— Пирс, — сказала она. — Бог мой. Вернулся в большой город.

— Только на день.

— А потом домой, в деревню?

— Нет. Я собираюсь в Европу.

— Ого, здорово, — сказала она. — Европа. Вот оттянешься. Тебе понравится.

Какое-то долгое мгновение они стояли в дверях, не зная, что делать. Потом она потянула его внутрь.

Все было так, как он и представлял себе: ad hoc^[144] мебель, сделанная из уличных находок, и стены, раскрашенные под кожу аллигатора и завешенные тканью, как в палатке кочевника. Были и вещи, благодаря которым она жила, покупая и продавая: каждый день она охотилась в комиссионках, на распродажах и магазине Армии спасения. Как-то раз она сказала ему, что в молодости думала, будто Армия спасения создана именно для этого, для спасения старых вещей, которые, иначе, пришлось бы выкинуть: шляпок, пальто, детских летних костюмчиков, остановившихся часов и трехногих стульев.

Она уселась на свое место — матрац с горой подушек, — сложившись одним привычным движением, как кошка.

— Ну, — сказала она, поглядела на него и засмеялась, как будто он подтолкнул ее к смешным воспоминаниям об их совместной жизни, хотя он ничего такого не делал.

Он сел на низкий бархатный пуфик.

— Ты едешь один? — спросила она. — Только со своим одиночеством?

— Ага. — Он закивал, ничего не поделаешь.

— Я бы поехала, — сказала она.

— Ого, — ответил он, и опять раскрыл объятия, готовый, если она готова, в любое время, но почувствовал, как долгое невозможное будущее возникло и тут же сгорело.

— Значит, ты не женился там, в своей деревне? — сказала она.

— Да, не женился.

— Нет никого, достойного тебя.

— Точно.

— Ты хороший парень, — сказала она. — И заслуживаешь кого-то хорошего.

— Не говори так, — ответил он.

Она взяла с заставленного всякими вещами низкого столика рядом с собой — деревянная бобина для кабеля, решил он, накрытая шарфами — нефритовый мундштук.

— Как твоя мама? — спросил он.

— О. Все так же.

Он вспомнил большую и старомодную квартиру ее матери на другой стороне города, где однажды на рождество старуха-цыганка предсказала ему судьбу. Очень старая цыганка; и ее мать; и она.

— А ты? — спросил он. — Есть постоянный парень?

— Двое, — сказала она и засмеялась. — Правда. Они вроде как меняют друг друга, понимаешь?

— А они знают друг о друге?