«Лучше сказать наоборот: вещи — это слова. Это тайна, сокрытая в еврейской Каббале: все вещи сделаны из слов Бога, и, изменяя эти буквы, можно создавать новые вещи».
«Ты сказал»[301].
«Да, все знают».
«
«Да, возможно. Одно живое существо может стать другим и перестать быть тем, кем оно было».
«Пока мы не научимся действовать согласно нашим мыслям, нет смысла думать. Всякий философ пытался объяснить мир, но суть в том, чтобы заключить его в себе».
«Дайте ему достаточно лет, и мудрец сможет это сделать».
Посланник наклонил голову, доверительно улыбаясь заточенному в тюрьму философу. Вокруг них — каменные стены камеры и еще более толстые стены
«
Когда он наконец убедился, что слишком болен и не в силах закончить последнюю книгу, потому что сам закончится раньше, романист Феллоуз Крафт испытал противоречивые чувства.
С одной стороны, было бы неплохо отложить ее в сторону и больше о ней не думать, а за то малое время, что ему осталось, привести дела (немногочисленные, печальные) в порядок. С другой стороны, он хотел писать и встретить свой конец (и упасть лицом на страницы, как Пруст[304]), полностью уйдя в работу или, по крайней мере, вдохновляясь ею. По утрам он делал длинные заметки о будущих главах, сценах и даже будущих томах, увеличивая и так уже громадный проект до несбыточного великолепия — все равно писать не придется! — а потом, когда в конце дня возвращалось жуткое бессилие, отодвигал в сторону путаницу чуждых просмотренных листов, чувствуя себя больным и опечаленным. Потом он обнаружил, что думает о матери — то ли совсем без причины, то ли по многим причинам.
Подводя итоги жизни — или, точнее, вместо этого — он стал доставать из своих папок письма, написанные ему матерью за все эти годы; он сохранил большинство из них, но никогда не открывал второй раз конверты, в которых они хранились (по их выцветшим адресам можно было составить карту его прежней неугомонности: они следовали за ним из дома в гостиницу, а оттуда в
«Сынок», начинала она всегда; сейчас написанные карандашом строки стерлись, но это слово не исчезало никогда. Сынок. Почему он всегда пытается распаковать или запаковать то, что находится внутри? Он открывал изодранные пасти конвертов, и оттуда вырывалась знакомая затхлость их дома на Механик-Стрит. Как запах мог сохраниться так долго, запах низкого входа в подвал, крошащегося линолеума прихожей и мокрых деревянных ступенек, ведущих вверх, к двери в переулок? Запах уверял его — и даже больше, чем воспоминания, — что его жизнь началась и продолжилась там, а не где-нибудь еще.
«Сынок, я не помню, писала ли я тебе, что миссис Остер с первого этажа умерла. И сейчас в доме больше никого нет. (Это произошло пять лет назад, незадолго до того, как письма перестали приходить, перед ее последней болезнью.) Бакстер беспокоится, что следующие жильцы будут негры, потому что их очень много на Механик и вокруг. Он ужасно беспокоится, и я не знаю почему».
Бакстер. Он должен позаботиться о Бакстере, убедиться, что тот получил дом (хотя, конечно, битком набитый неграми) — благословление, проклятие или просто судьба; удивительно, как мало возможностей выбора у нас есть, насколько прям путь. В одну декабрьскую ночь Бакстера нашли спящим на лестничной площадке, впавшим с депрессию; его взяли внутрь и он до сих пор там.
