Эгипет. Том 2 полностью

«Странно, — писала ма, начиная новый абзац. — Бакстер говорит, что негров не интересует ничего, кроме секса: когда они собираются, молятся, танцуют, нанимают музыкантов или выступают в джаз-банде, то только делают вид; на самом деле они ищут возможность заняться сексом. Я ответила ему, что не думаю, будто они чем-то отличаются от других людей. Людей всегда порицают за то, что они стремятся иметь секс, верно? Когда я была моложе, всегда находились ворчуны, которые с обиженным видом говорили, что люди все время думают только об одном, как будто все вокруг — эгоистичные лицемеры. Никто даже и не думал, что надо пожалеть бедолаг, которые, несмотря ни на что, пытаются думать о чем-то другом, пытаются быть политиками, проповедниками, игроками на банджо или генералами — разве на самом деле именно Секс делает человека эгоистом, разве Секс закручивает все стремления и желания вокруг себя? Бедняга хочет быть поэтом или бандитом, но все, что ему разрешено, — делать детей».

Странно. Как часто он слышал, как мать произносила это слово, с легкой удовлетворенной улыбкой, подчеркивая еще один изъян на ткани вселенной (как ей казалось), еще одно несоответствие души и земли.

Странно: много лет все его друзья, слегка подвыпив, начинали рыдать, что — не женясь и не заводя детей — они разбили матерям сердца, в то время как его мать узнала об ориентации ее сына с улыбкой удовлетворения и даже гордилась им, как будто он сделал ловкий выбор, сумев победить если не порабощающую внутреннюю чесотку, то ее обычный результат: она смущенно спросила, как он сумел провернуть это дело против всего мира, и получила вознаграждение в виде уважения к себе, встав на его сторону в этом деле.

Раньше, когда он был маленьким, на Механик-стрит совсем не было негров — не считая продавца льда; да и в городе их почти не было, во всяком случае, за пределами Закатного района, как он в возрасте трех или четырех лет назвал Китайский квартал, через который он с матерью проезжал на трамвае. Вместе с другими мальчишками из его квартала он бегал за толкавшим свою тележку старым длинноруким продавцом льда, огромным и сильным, ожидая, когда он будет кидать в них ломти твердого, в белых прожилках, льда. Он помнил ужасные щипцы, которыми продавец хватал куски и швырял их в его обтянутую резиной спину. Мокрая тележка рекламировала «Уголь и Лед»^[305], и он всегда размышлял о том, что в одном месте продаются они оба, огонь и холод, грязь и чистота.

Он вернул письмо в конверт и внезапно опечалился, мельком увидев нетерпеливого восприимчивого ребенка и скучая по нему: тот исчез, в этом теле он остался один. Чудесный и ужасный, этот ребенок безумно любил мир и поглощал его весь день напролет, несмотря ни на что, ни на что.

В городе трудно было найти менее подходящую улицу для дома матери, чем Механик, хотя сама она этого не замечала; довольная тем, что не подходила ни к чему, она шествовала на рынок мимо сражающихся польских домохозяек и детей с остриженными из-за вшей головами, игравших в чижика и дымивших в переулках: она шла в остатках одного из своих древних эстетических нарядов, с распущенными волосами. В угловом магазине она покупала ужасную желтую газету и коробку турецких сигарет, а потом звонила, разговаривая так, что слышал весь магазин; возможно она звонила директору школы, объясняя отсутствие сына в классе: тем временем мальчик стоял рядом (он не считал себя невидимым, в отличие от нее, которая верила или делала вид, что верила, будто люди кругом не видят тебя или не обращают на тебя внимания) и сосредоточенно разглядывал свои ботинки.

Они возвращались в подвал, она ложилась на пахнущий плесенью диван, закуривала ароматную сигарету и читала ему газету (отвратительные преступления и странные случайности), и он обнаруживал, что легче быть на ее стороне против мира. Она позволила ему узнать, что на улице есть и другие семьи, живущие без мужа или отца; просто она была слишком гордой и не хотела лгать, как другие, называвшие себя миссис и утверждавшие, будто их мужья путешествуют или погибли на войне. Он не был настолько гордым, чтобы не лгать, и лгал в школе и на улице, но гордился ее гордостью и позаимствовал ее для себя.