Он нечасто замечал это в то время, но потом стал считать усилия матери вырастить его в одиночку великим подвигом; странная и почти сумасшедшая, она, вероятно, просыпалась каждый день и старалась сделать его жизнь максимально похожей на жизнь других, по крайней мере не настолько отличающейся, чтобы он так и не смог найти себе место среди них и не принадлежал только ей. Чистилась и гладилась одежда, на столе появлялись питательные блюда. Прививались хорошие манеры, давались предостережения и уверения, его достижения, страхи и надежды всегда воспринимались серьезно, хотя и с некоторым замешательством. Он, в свою очередь, кое-как старался не разбить ей сердце и совершенно опустошить ее жизнь, в своей борьбе взбираясь или спускаясь по улицам, заходя в комнаты и общественные здания, в которых прошла большая часть его жизни; даже сейчас, через много лет после ее смерти, он мог громко застонать и почувствовать пот на лбу, когда (посреди бессонной ночи, мысленно перелистывая страницы своей жизни, как сейчас) он думал о том, как близки они были.
Она провела его через всю школу — сохранилась фотография, где он стоит в классе, в шапочке и мантии[313]; потом она надела шляпку и пальто, на день исчезла и вернулась очень уставшая и гордая, но смогла рассказать ему, что он может поступить в колледж, который принял его запачканное заявление, и она получила скидку от Угадай Кого, и все будет хорошо, если он будет работать и жить по средствам. И он поехал, и вошел в Западную Цивилизацию, как будто это была семейная фирма, где все это время его ждало местечко, хотя это, конечно, было совсем не так.
В колледже он обратился к прошлому, с надеждой и аппетитом, как будто оно было будущим, и вскоре после окончания решил зарабатывать им на жизнь. После странного детства в нем осталась (единственная, как он думал) уверенность, редко приходившая к нему — но неодолимая, если уж приходила, — что, в конце концов, вполне
«Угадай, кто умер» — написала ему ма 1 сентября 1930-го; под письмом стояла дата, хотя обычно она обходилась без нее. Вот тогда он узнал немного больше о своем отце и ее отношениях с ним. Он был мужем сестры ее матери, и семнадцатилетняя сирота, появившаяся в его доме, стала чем-то средним между приемной дочерью и служанкой, вселившей (частично благодаря своей потрясающей безалаберности, решил ее сын, частично благодаря своей свободе) безрассудную страсть в сердце дяди. Которую он, ужасно рискуя, по-видимому навязывал ей неоднократно, зажав ей рот где-нибудь в кладовке (как представлял себе Крафт), а потом всегда упрекал ее. Однако он был достаточно богат, чтобы оплатить возможное последствие, то есть сына, самого Крафта. И способен, как казалось, всю жизнь нести на себе тайное бремя вины, которое, словно колдовство, она поселила в его сердце с почти нечеловеческим равнодушием.
Бедолага. Впрочем, она никогда не жалела его.
Деньги, которые он оставил сыну, перешли к Крафту через осторожных и осуждающих адвокатов; сумма оказалась достаточно велика, чтобы отправить Крафта в Европу и позволить ему жить там со скромной роскошью, невозможной дома, и тратить деньги на угощения для друзей, еще более бедных, чем он сам, чтобы заслужить их благодарность — впоследствии он узнал более подходящие способы завоевать их, но так никогда и не смог полностью доверять своему обаянию. И, прежде чем деньги кончились, он написал свою первую книгу, биографию Бруно.
Бруно, который на самом деле знал, что мир сделан из одного материала, назовете ли вы его Атомами, Душой, Значением или Хилос[314]; Бруно, который доказывал, что нет ни Низа, ни Верха, ни Внутри, ни Снаружи; чьими богами были путаники Лукиана[315], а история вселенной — хроника их преступлений, глупости и злоключений; и все-таки мы любим их, наша любовь обеспечивает радушный прием всякого проявления их бесконечного бесцельного творчества.
