Как невыносим вид уродливого старого лица, которое помнишь молодым и красивым. Так же невыносима мысль о смерти в яркий апрельский день. Или вот еще: толстая старуха с распухшими ногами в домашних тапках. Неопрятная вязаная кофта. Булавка вместо потерявшейся пуговицы. Это моя сестра, пришедшая провожать меня в аэропорт. Я знаю, что больше с ней не увижусь. Она это знает тоже. Мы говорим ничего не значащие слова. Меня тяготит наше расставание. Я хочу, чтобы она уже ушла, но она не уходит. Наконец оглядываюсь в последний раз. Разве это она? Неудержимая фантазерка, за которой ходили толпы подружек. Рукодельница и мастерица. Вечные спицы в тоненьких пальчиках и клубки шерсти по всему дому. Хохотушка в дешевеньком сарафанчике и босоножках. Курносый носик и волна волос ниже плеч. Она могла все: решать для меня задачки, вырезать бумажных куколок и одевать их в невероятные наряды, рисовать красавицу с ротиком сердечком. Еще писала стихи. В конце концов, это ей досталось хоронить маму и приводить меня на ее могилу. Мы деловито выдергивали сорняки, поливали цветы, красили оградку. Она заблаговременно прикупила рядом место и для себя. Теперь у меня есть фотография двух могилок. Разве это можно понять?
Или лицо мамы. Она еще пытается справиться со старением, но борьба уже проиграна. Яркий макияж только подчеркивает морщины. Мой беспощадный взгляд и злые несдержанные слова. Лицо дрогнуло от боли и обиды и таким осталось в моей памяти.
В воспоминаниях они мне ближе, чем были в жизни. Вернее, их образы стали дороже и объемнее, чем они были в действительности. Свойство ли это памяти или мое неизбывное чувство вины добавляет значительности их чертам? Не знаю.
– Вы не пропустите меня в музей без билета?.. Я тут жила… Хочу найти свою комнату, – в моем голосе просящие нотки.
Если служительница меня не пропустит, придется вставать в длинную очередь. Можно не успеть до закрытия, и я вряд ли смогу выбраться сюда еще раз.
– Вы работник Пушкинского дома? У вас есть удостоверение? – почему–то спрашивает она меня.
– Нет–нет, я тут жила в детстве.
Кажется, я готова расплакаться. Пожилая женщина в синем халате задерживает на мне взгляд и – пропускает. Торопливо благодарю и пристраиваюсь в хвост какой–то группе экскурсантов. Подъезд. Совсем теперь другой. Раньше не было ни ступенек, ни крыльца. Это во–первых, а во–вторых – что они сделали с винтовой лестницей? Она словно усохла и стала какой–то обыкновенной. Нет больше ни каменных плит–ступеней, ни широкого проема. Аккуратные перила, светлые стены. Все неузнаваемо. Стоило ли приходить сюда? Поднимаюсь на четвертый этаж. Коридор выкрашен и ухожен. Тоже словно усох. От наших комнаток не осталось и следа. Пытаюсь вычислить свою – и не могу. Можно было бы узнать по окну, выходящему на дерево с грачиными гнездами, но двери закрыты. Заглянуть можно только в келью Пушкина, кажется, она где–то рядом с моей бывшей комнатой. Переждав других любопытных экскурсантов, заглядываю тоже. Ощущение полной недостоверности. Сглатываю слезы. Слава Богу, никто не видит. Неудобно все–таки. Подавив прилив сентиментальности, с разочарованием, ухожу. Вот и Лицейский переулок неузнаваем: забит лотками с сувенирами. Равнодушно взирая на туристическую мишуру, вхожу в Лицейский сад и пытаюсь отыскать окно напротив грачиных гнезд. Старые клены еще стоят, не изменились и две садовые дорожки, расходящиеся от калитки, но вокруг толпы людей. В моем детстве здесь было почти безлюдно.
Лицей долго расселялся. Остававшиеся соседи расползались по освободившейся «жилой площади». В наше последнее лето линкор тетя Женя с сыновьями заняла две комнатки над аркой в переходе, соединяющем Лицей с Екатерининским дворцом. Из их окон была видна дорога вдоль парка и конечная остановка редко ходившего старого автобуса. Эта дребезжащая развалюха отвозила мою сестру на вокзал. По утрам, опаздывая на электричку, она с шумом проносилась по коридору и, распугивая кошек, сбегала с лестницы. Я бросалась вслед к распахнутому лестничному окну и, высовываясь по пояс, ждала, когда автобус с лязгом закроет двери и медленно покатит к вокзалу. Сестрица моя работала в ту пору в Ленинградском университете, месте для меня загадочном. О ее дальнейших транспортных перипетиях я не имела ни малейшего представления, но ее возвращения всегда терпеливо ждала. С ней было весело. Это вообще было замечательное время. Вечерами мы ходили в гости и, помню, много смеялись, сидя на соседском диванчике. Сестра с вязаньем в руках, тетя Женя у телевизора, я где–то между ними. Однажды разговор зашел о юном Пушкине–лицеисте, назначившем свидание какой–то фрейлине в том самом переходе, где мы как раз беспечно болтали. В полумраке юный проказник обхватил какую–то даму в темной накидке. Дама испуганно вскрикнула. О боже! Это была сама императрица Екатерина II! Смущению Пушкина не было предела. Какая–какая императрица? Да какая разница? И в самом деле – никакой.
