Похоже, Стефан слишком часто рассказывал о своей трагедии, и теперь его голос стал бесцветным.
– Прогноз плохой. Сейчас химиотерапия лишь оттягивает неизбежное. У него агрессивная форма болезни.
– Могу лишь сказать, что очень сочувствую. Мне хотелось бы найти слова получше.
– Эти гады не только убили моего друга. В лаборатории жила моя надежда. Понимаете? Надежда спасти сына. Лейкемия возникает в результате соматических мутаций в ДНК. Мы не успели определить, оказывает ли жидкость из пробирки заметное влияние на раковые клетки, но признаки были… – Руки Димитрова на скатерти сжались в кулаки. – Знаю, она помогла бы. Я это чувствую где-то внутри, на том же уровне, на котором чувствую сына. Может, потребовалась бы химическая коррекция, а может, нет. Но я уверен, что препарат способен помочь.
Лаборатория Стефана была уничтожена, его друзья убиты, а надежда спасти сына угасла. Высокая цена за ошибку в суждении. Грей мог только опустить глаза.
– Несправедливо, что мой ребенок должен умереть. Понимаю, так сказал бы любой родитель, и был бы прав. Но у меня имелся шанс изменить ситуацию. Я отказываюсь верить, что все закончится вот так.
– Вы можете попытаться воспроизвести жидкость? – спросил Грей.
– Мы даже близко к этому не подобрались, – горько бросил Стефан. Он зажмурился, поставил на стол локоть, подпер рукой подбородок. – Я не человек веры. Научных доказательств, что человеческое сознание продолжает жить после смерти тела, не существует. – Тут он открыл глаза. – И смерть – такое пугающее органическое явление! Даже для верующих. Скажите родителям, что их ребенок умрет в течение года, и увидите, чего стоит их вера.
– Но разве ваша всепоглощающая любовь к сыну, – мягко сказал Грей, – не кажется вам своеобразным доказательством существования Божественного?
Стефан, похоже, не слышал его.
– Живое человеческое существо, которое ты сам привел в мир, растил и любил, больше не будет идти рядом. Смерть ребенка делает нас свидетелями абсолютной окончательности, совершеннейшего отсутствия того, кого мы сильнее всего любим. – Его голос понизился до шепота. – Как такое принять?
От неловкости Грей сжал в ладонях бокал с пивом и произнес слова, в которые сам не верил.
– Мы должны знать, что снова встретимся с ними. И все будет хорошо. Понимаю, звучит банально, но больше нам ничего не остается, Стефан.
– Но мы не знаем. Не знаем наверняка. А если не знаем, то как можно спокойно просыпаться, вставать, сидеть в ресторанах и ждать конца? Как мы можем – как я могу – не подняться на борьбу за сына, не пойти наперекор природе, не постараться как можно дольше удержать то, что у меня отнимают? Я же биолог и понимаю: природа создала нас, чтобы мы оставили потомство и затем умерли. Но каким-то образом мы обрели осознание собственной смертности, которое иногда называют душой. У нас появилось страстное желание жить. А когда к нему добавляется, – его голос надломился, – невыразимая любовь к собственному ребенку, то… – По лицу ученого пробежала судорога, и он отвернулся.
– Я очень сочувствую, – снова прошептал Грей. – Очень-очень.
Вероника широко улыбнулась официанту, и тот улыбнулся в ответ, причем довольно дерзко. Обычно ей такое нравилось, но сейчас она обнаружила, что сравнивает оскал парня с улыбкой Грея. Улыбаясь, Доминик едва размыкал губы, зато все его лицо преображалось – и проникновенные зеленые глаза, и темные брови, и нос с небольшой горбинкой, и твердые скулы, и непокорные темные волосы.
Грей чересчур тощий, сказала она себе. А вот официант исключительный красавчик, и стать у него как у жеребца. Если бы эти двое стояли рядом, подумала Вероника, без сомнений выбрала бы официанта. Небось, учится на последнем курсе школы предпринимательства и уже запланировал для себя первый год работы в инвестиционном банке. Но у официанта не было красивых выразительных губ, спокойной уверенности в себе и…
– Проклятье! – вырвалось у нее.
– Что случилось, дорогая? – спросила Моник.
Вероника поспешила сделать заказ:
– Мне грязный мартини с водкой и тушеные бараньи щеки.
– С тальятелле и луковыми ломтиками? Или с запеченной зимней тыквой?
– Совершенно все равно. Просто принесите то, что полагается к мясу.
Официант нахмурился, принял заказ от ее спутницы и удалился.
Моник хихикнула.
– Чего это ты? Он с тобой флиртовал, а ему и двадцати пяти нет. Ты, милая, по-прежнему на них действуешь.
– Это точно.
Моник снова уткнулась в телефон. Вероника молчала, пока ей не принесли выпивку.
– Можешь на десять секунд отложить эту штуку и выслушать меня?
Начальница погрозила ей пальцем и продолжила набирать текст. Вероника закатила глаза и ополовинила свой бокал. Моник подняла глаза и спросила:
– Слыхала, что случилось с грантом фонда? Предполагалось, что эти деньги направят на оказание помощи, но на них наложил лапу отдел научно-исследовательских разработок. Ты уже забронировала билет в Атланту и гостиницу?
– Ты вообще меня слышала? Понимаешь значение истории, которую рассказал этот человек?
