Разговор не оканчивается ничем, но у меня нет настроения его продолжать.
Ненавижу мужиков, которые залипают на мишуру, а потом в своих несчастьях винят нас!
Я не люблю мишуру. Я честно говорю, кто я и чего хочу. Поэтому у Аяны и всех, кто на неё похож, всегда было преимущество передо мной.
В конце концов, я люблю сестру, а он мой враг. Он попал в плен? Велика беда! Если бы не участвовал в набеге на наши деревни, то и жил бы себе в своих пустошах. Никому он не сдался здесь, на Жемчужном Берегу.
Вот уже четыреста лет, как эта земля принадлежит нам. Мы не пришли бы сюда, будь у нас выбор. Потому что здесь холодно, сухо, и воздух такой жёсткий, что мы умираем от одного только дыхания.
И все четыре сотни лет кожнары пытаются доказать нам, что эта земля принадлежит им, а мы должны умереть, лишь бы потешить их жажду славы. Потому что мы «слабые», а они презирают слабость.
Так нечего пенять, что наша «слабость» оказывается такой опасной! Что мы подчиняемся собственным законам, а не тем, которые установили они.
– Едем домой! – жёстко говорю я и поворачиваю коня. Посмотрим, сможет ли этот «сильный» меня догнать.
***
Заяр Зайн
Парк жемчужницы на самом деле неожиданно красив. Жаль, что я вижу его в первый раз. Хотя… Что бы это могло изменить?
Усмешка невольно появляется у меня на губах и я, стараясь не привлекать к себе внимания, оглядываюсь на жемучжницу, которая едет по правую руку от меня. Запала её хватило ненадолго – с четверть часа помучила коня и замедлила ход. Пожалела меня?
Горечь становится ещё сильней.
Никогда не позволял женщинам себя жалеть.
А теперь мне не из чего выбирать. От затылка до кончиков когтей завишу от неё.
Последняя присказка, промелькнув в голове, наводит меня на мысль.
О печатях жемчужниц толком ничего не известно, но если хозяйка моей печати мертва, не значит ли это, что и печать должна ослабеть?
Осторожно пробую выпустить когти, но нет. Тело тут же пронзает боль, и я от неожиданности едва не сваливаюсь с коня.
– Эй! – Жемчужница уже возле меня. Тонкая рука обхватывает меня поперёк спины, другая ладонь оказывается на животе. – Ты чего?
– Ничего, – удаётся выдохнуть сквозь зубы. Выпрямляюсь в седле, но жемчужница продолжает меня держать.
Особой силы в её руках нет. И как только она командовала отрядом мужчин?! Если, конечно, не врёт. Ни один кожнар не стал бы её слушаться.
Госпожа думает о чём-то своём и продолжает «поддерживать меня». Только спустя минуту, наконец, убирает руки. А я-то уже начал привыкать… Невольно продолжаю смотреть на неё.
У Эгле, как и у Аяны, в глазах перламутр. Зрачки зелёные, как морская вода.
Воспоминание об Аяне портит удовольствие от прогулки, и я отвожу взгляд.
Надо думать не о её глазах, а о том, как заставить её снять печать. Уговорами, угрозами, шантажом?
Я пообещал, что не причиню ей вреда. Клятва связывает меня по рукам и ногам… Но я сам виноват: поддался страху – и вот результат.
Эгле сворачивает на боковую аллею. Следую за ней. Молчание начинает угнетать – возвращаются мысли, которые мне совсем не нужны. Например, о том, как позволил проклятым жемчужницам завладеть собой.
– Я не хотел тебя обидеть, – говорю я, просто чтобы развеять тишину.
– Ты меня не обидел, – эхом отзывается жемчужница, но, кажется, мысли её где-то далеко.
Ещё какое-то время мы молчим, а затем она первая продолжает разговор.
– Тебе будет трудно меня понять. Я знаю, что ты ненавидишь Аяну и не испытываешь любви к тому миру, в котором мы живём. У тебя свой мир и свои привычки. Не для того, чтобы попрекнуть, но всё-таки спрошу: разве ваши воины не берут наших девушек в плен?
Молчу. Конечно, берут, по самым разным причинам: кто-то из-за красоты, кто-то потому, что укротить жемчужницу – приятное дополнение к списку побед. Все без исключения жалеют о том, что сделали, и потому абсолютно честно говорю:
– Я бы не взял.
Эгле смотрит на меня и недоверчиво поднимает бровь.
– Не из любви к твоему народу. Скорее, наоборот.
К моему удивлению, Эгле отвечает заливистым смешком.
– Тут нечего гордиться собой! – мрачно добавляю я.
– Поговорим об этом как-нибудь потом, – обещает она. – Я просто имела в виду… что и твой народ, и мой – оба по-своему хороши. Всё зависит от того, с какой виверны смотреть.
– И с какой смотришь ты?
– Конечно же, с той, что это мой народ, а Аяна – моя сестра. И мне больно от того, что она умерла. Наверняка в мыслях ты проклинаешь её, но даже если бы она замучила до смерти десяток кожнаров, вряд ли я стала бы любить её меньше.
Молчу, прежде чем ответить, и говорю:
– Я могу понять.
Между нами снова повисает молчание, но уже не такое напряжённое, как былп. А я замечаю, что мы едем вовсе не той дорогой, которой добирались до берега. Некоторое время оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться. Не то чтобы это могло мне помочь, но вдруг… До чёртиков надоело не знать, где я нахожусь!
Видимо, мои движения не ускользают от внимания «госпожи», потому что она некоторое время наблюдает за мной, а затем говорит:
