— Так там патрули были, мы бы с трупом не проскочили. Зима. Яму даже не выроешь, примерзло все, что только лопату сломать. Самое оптимальное, тогда было под лёд.
— Камыш, теперь не удивляйся, почему тебя не выбрали. Свою племянницу, я могу доверить только не косячному. Ехать в ту сторону не надо было и все, — делает глоток воды из стакана, взмахивая кистью. — Ступай, тебя в порту ждут.
Прокручивая шею до хруста в позвонках, Камыш задевает меня плечом, злорадно цыкая.
— Ты Азалию не получишь.
Отшатываюсь и понимаю, что детские игры в казаки-разбойники закончилось. Реальность суровая натянутая чека.
Повод есть и бабахнуть может в любой момент. Даже Гасконец уже не преграда. Камыш оброс властью на местах, вооружен. Как все это повернется, ума не приложу.
— Поторопи Азалию с чаем, Факир, — прокручивая перстень на пальце, Гасконец пытается ухищренно сблизить молодых.
На кухне Змей хлебчет кофе, нанизывая на нож кругляш салями. Завидев меня, давится едой.
— Игнат, я почти разобралась, где что лежит. Уже несу чай, — гремит подносом и ставит на него кружки с горячим напитком.
Азалия росла в пансионе для девочек и кухню в доме плохо знает.
— Где кухарка? — замечаю, что нет блудницы на месте.
— Так это… там, — оповещательные знаки Змея указывают на подсобку.
Дергаю дверь, но она плохо поддается. Рву на себя ещё раз. Деревянная преграда отворяется и картина проясняется.
В помещении на столе сидит повариха, чепчик еле держится на встрепанных волосах, а между ее ног пристроился мой второй человек после Змея.
— Скороход! — рявкаю на бабского ходока. — Едрить твою!
Охранник, путаясь в длинной многослойной юбке, выныривает из стесненного положения. Кухарка спешно поправляет свой помятый вид. Довольная такая. Как будто леденец петушок подарили.
— Вы просили передать, если что-то необычное заметим в среде Рождественских, — не теряется ловелас, нервно поглаживая волосы на голове. — Так вот, последний час полуголая девица от них по городу прячется.
Хотел было отчитать, но услышав злосчастную фамилию, меняю траекторию гнева.
— Что за девушка? — зыркаю с интересом на собеседника. — Надо разыскать.
— Не можем сами поймать. Быстро бегает, Факир.
— Ты сейчас на серьезных щах дичь заливаешь мне? — делаю шаг вперёд. — Это ты так бегаешь прямо сейчас?
— Простите, хозяин. Я все мигом приготовлю, — краснея, мотает головой обслуга.
— Тебя сюда на время отправили помочь, но ты не занимаешься своими непосредственными делами.
Молчит, опустив голову и передник в пальцах перебирает.
Ох, уж эта пресловутая любовь. Со всех сторон подступает.
— Иди, — приказываю поварихе. — Десяток здоровых мужиков не могут поймать беглянку? Женщину, в конце концов, — обращаюсь к Скороходу.
Бесит, когда за идиота держат. Понимаю, если бы группировка залетчиков наведалась в наш город, а то тут какая-то мамзель нервы треплет Рождественским.
— Факир, она странно меняет траекторию бега, мы не можем предугадать. Блондинка одним словом, — топчется на месте, несостоявшийся кухаркин воздыхатель.
— А вы безмозглые получается, — прищуриваюсь. — Может вас повыгонять и ее взять к себе на работу. Следы хоть заметать сгодится. И наконец-то вытри лицо. Смотреть противно.
Отказываюсь от распития чая, сославшись на крупную сделку в клубе.
Время позднее, но у бандитов ближе к полуночи ажиотаж. Хочешь не хочешь, а совой по натуре станешь.
Клуб — это тусовка местных мажоров, но в хаосе молоднякового дрыгания под попсовые визгливые мотивы мелькает очертание русоволосой девушки в скромном наряде.
Она присела на корточки и пытается поднять листы белой бумаги. Пьяная толпа может попросту раздавить ее, наткнется кто-нибудь и завалится, потом следующий.
Толкучка — это мясорубка со смертельным исходом, когда затопчут или лёгкое проткнут шпилькой.
Ради чего она так жертвует здравым смыслом, лезет под ноги?
Стреляю в потолок, чтобы люди рассосались, потому что образ девочки из прошлого не даёт мне покоя последнее время.
Это клиника.
Не разглядеть мне глаза этих повторяющихся видений. Глубоко внутри даже боязно узреть отражение небес, ведь в моей клетке холодно и темно.
Девушка пугается и прытко убегает вместе со всеми. Поднимаю остатки рукописей.
Сценарий к ролику. "Сообразить на троих. Сводный грех".
Мда. Это снова какая-то актрисулька Ника Рождественского ошивалась, а я за ангела ее принял.
— Марта, вылазь немедля с ванны! — грозится бабушка, постукивая костяшками пальцев по двери. — Ужин уже вот-вот приготовится. Разогревать не буду и кухня скоро закрывается на замок!
Грустно сдула пенку, стекающую с выставленной на бортик ноги.
Скоро Новый год, а Ник так и не снял ни одного фильма за пару месяцев. Редко появляется на студии.
Переносит съёмки, вдохновения нет. Потерялось оно.
Интервью так и не получилось взять у наследников с испанскими корнями. Все жутко заняты.
Мой редактор рычит эти месяцы, как Цербер. А я тяну со статьёй, тяну. И в отпуск меня не пускает. Нет первой помпезной полосы — нет отпуска.
Все просто.
Рабство отменили, но когда надо начальству, его восстанавливают в спешном порядке.
