— Ты говоришь совсем как Туманов, — усмехнулся Роман. — Но я знаю почему она поехала именно к тебе. Почему именно тебе рассказала про роды, про несчастный случай с братом. Не подумай, я Лизу не оправдываю. Но ей так мало доставалось в жизни добра, сочувствия, понимания, что она непроизвольно к нему тянется. И я тоже был тем ещё эгоистом, когда настоял на ребёнке, и потом, когда видел, что с ней что-то происходит, как она начала пить, как пытается и не может с чем-то справиться. Но я возил её по психологам, к одному, второму, третьему. И меня устраивали их ответы: послеродовая депрессия, нестабильное психическое состояние вследствие перенесённой в детстве травмы и прочее бла-бла-бла. Я, наверно, подсознательно не хотел знать правду, вот истина и осталась где-то рядом.
— Нет, Ром, сейчас это другое, — обняла Марина его руки своими. — Сейчас из чувства вины, что ты выставил Лизу в дурном свете передо мной, ты пытаешься загладить одну вину, выставляя себя виноватым в другом. Но ты не должен ни оправдывать её, ни оправдываться сам. Все нормальные люди прежде всего ищут проблемы в себе и считают, что это они чего-то не сделали, упустили, недодали. Что это они виноваты. Но это не так. Что бы ты ни сделал, боюсь, закончилось бы одинаково: вы бы расстались.
— Наверно, ты права, — выдохнул он в её макушку. — Но мне сейчас трудно понять, что я чувствую. И как ко всему этому относиться. К нашему браку, к себе, к Лизе. Мне то жалко её, то хочется убить. То я начинаю переживать как она будет одна, без нас, то глаза бы мои её не видели.
— Знаешь, я часто думаю, что в жизни мы за всё платим. За успех, за здоровье, за счастье. Всё ложится на чаши весов. Всё имеет цену. Но иногда мы переплачиваем, как, например, за какую-нибудь брендовую вещь, — Марина наглядно оттянула выше его руки ткань дорогого платья, — к сожалению, не имея достаточных ресурсов. Не стоит таких денег этот кусок материи. Но я могу себе его позволить. И сама сделала этот выбор. А Лиза не по своей воле, но слишком дорого заплатила, не имея ещё ни мудрости, ни силы с этим правиться: страдала из-за потери брата, самого близкого ей человека, лишилась его защиты и поддержки, сполна испытала на себе ненависть родителей.
— Увы, да, не она сделала этот выбор, — вздохнул Гомельский, обнимая Марину только крепче. — И в этом точно не виновата.
— Но, когда взамен она получила тебя, а не того престарелого урода, за которого её хотели выдать замуж родители, к сожалению, оказалась не способна понять, насколько ей повезло. К сожалению, та оплаченная дорогая цена опустошила её душу. Её душа теперь не просто пустой сейф — дырявый сосуд. А ты не та глина, что может его починить. Не вини себя, Ром. Ты не смог бы ей помочь при всём твоём желании. На жалости и терпении далеко не уедешь. А ей дали так много взамен, положили на другую чашу весов, в противовес, словно в уплату за причинённое зло, за все её страдания очень ценное: семью, мужа, здорового ребёнка. Дали шанс залатать свою душу любовью, заботой, добром, которыми она могла бы вам ответить. Но она оттолкнула тебя и невзлюбила ребёнка. Не знаю, сможет ли что-то её уже спасти. Даст ли ей судьба ещё один шанс.
— Очень хочется верить, что даст, — вздохнул он в ответ и протянул ладонь. — Спасибо, Марин! Но к сожалению нам пора, о мудрейшая, прекраснейшая и желаннейшая из женщин, — улыбнулся он. — Пойдём?
И до гостиницы, где они остановились, было действительно недалеко. Только там их уже ждал Моржов.
Он так разволновался, когда начал показывать Марине свою «лодку», что даже покрылся красными пятнами.
— Бавария Круизер-51, — кивнул он, словно сам преставился, когда они подошли к небольшой белой яхте, пришвартованной у пирса. — Двухметровая купальная платформа, — пригласил он следовать за собой и первый шагнул на эту открытую платформу, как на ступеньку. — Широкий кокпит, два штурвала на консолях, хорошо нависает тент, — ткнул он рукой в мягкую крышу, поднявшись на капитанский мостик, — солнышко не будет поджаривать спину.
И тут же побежал дальше в кают-компанию показывать откидной столик, открывать какие-то локеры, предупредил, что вниз ведёт пять ступенек. И когда первый спустился, подавая пример, как надо идти спиной вперёд, Гомельский вслух усмехнулся:
— Марин, что ты сделала с Моржовым? Я определённо начинаю ревновать.
Она улыбнулась: «И определённо уже не первый раз». Но произошедшие с Моржовым перемены тоже заметила.
Ровно до того момента, как он сказал это вслух, фраза про ревность казалась Роману шуткой.
Но чем сильнее Моржов преображался, показывая камбуз, штурманский столик, морозильник с вертикальной загрузкой (к слову, совершенно неудобный), чем ярче блестели его глаза, обращённые исключительно на Марину, пока оно двигал полные выдвижные холодильники, открывал и закрывал винный ящик, щелкал дверцей микроволновки, тем больше напрягался Роман.
