Вся затянутая в чёрное от глухой водолазки до туфель, Лиза принципиально носила траур по их погибшему ребёнку. Они съездили на кладбище, она надела чёрное, но никогда Гомельский не видел свою бывшую жену более жизнерадостной. Из неё словно вынули нож, извлекли осколок снаряда, что так долго сидел у неё внутри — ложь, неоплаканная потеря, долг всю жизнь заботится о чужом ребёнке. Всё это зрело в ней как нарыв, но его словно вскрыли, рана очистилась, и Лиза вдруг стала совсем другим человеком. Ну, может, не совсем другим. Но в отличие от Романа, уже переболевшим. И именно она нашла в себе силы ухаживать за ним как за больным ребёнком, когда в первые дни ему было особенно плохо. Именно Лиза сидела у его постели и болтала всякую ерунду, вырывая из той бездны отчаяния и одиночества, в которую он медленно погружался. Лиза держала его за руку, и вела как маяк из океана боли и безысходности, скорби и бессилия, в котором он блуждал, ненавидя всё и вся, и не хотел возвращаться, вела домой, в тихую гавань, назад к самому себе.
Эх, если бы только он оплакивал одно это. Но «она была со мной только ради ребёнка» — именно эта мысль единственной струной теперь была натянута посреди пустоты, что зияла внутри него. И любое движение, выдох, слово, другая мысль словно ударяли по ней, и её звук, пронзительный, громкий, звенящий доставлял ему неимоверные страдания.
Когда первый трёхдневный кризис как-то миновал, в Лизиной трескотне, что воспринималась Романом как помехи, он начал различать слова. А говорила она о том, что он хотел слышать. Его бывшая жена была и здесь, и там. И с ним, и с Мариной. И вовсе не относилась к ней как к вражеской стороне, как почему-то Роман вбил себе в голову. Но разница была в том, что Лиза не любила Диану. Или любила, но не настолько. И была счастлива, что настоящая мать нашла своего ребёнка. По её мнению, это было правильно, честно, справедливо. А Роман — нет. Больше всего на свете он любил эту девочку, что жила сейчас с ним последние дни. И это рвало душу. Он не представлял себе, как будет без Дианки. Просто не представлял. Он не представлял, как будет без них обеих. Но о том, что без Марины он тоже не может, он начал понимать только сейчас, когда первая и самая острая боль прошла.
— Какие козни стоите, мальчики? — уселась Лиза без спросу за его рабочий стол. И равнодушно, вскользь посмотрела на стоящую бутылку. Она не просто боролась с собой, чтобы не пить. Она больше не пила и не хотела.
— Твоя мать не оставила нам выбора, — усмехнулся Роман. — Уверенная, что я не родной отец, она требует единоличной опеки над Дианкой.
— Представляю, как она обломится, — хохотнула Лиза, — когда узнает, что Марина её родная мать.
Она гаденько, но искренне радовалась тому, что несмотря на всю всплывшую правду, мать по-прежнему считает, что договорилась на «отказничка». Наглая, злая, чёрствая, непробиваемая женщина. Оскорблённая в лучших чувствах, она хлопнула дверью до того, как услышала всё до конца. Она-то оказывается, хотела, как лучше, когда «купила» чужого ребёнка. И Лиза — неблагодарная тварь, не оценившая материнские усилия. А Роман — похотливый самец, бросивший семью из-за другой самки — сделала она глубокомысленный вывод, увидев Марину. И если раньше мадам Мурзина хотела только денег, вытянуть их, угрожая судом и играя на его отцовских чувствах. То теперь, когда правда вскрылась, хотела мести. Хотела заставить его расплачиваться тем, что заберёт ребёнка и, каждый день, думая о том, как она умеет измываться над ребёнком, Роман будет страдать, страдать и страдать. Уж если с родной дочерью, она поступала так, страшно было подумать, что ждало бы неродную.
— К сожалению, на суд от биологической матери мы ещё не получили повестку, — прервав размышления Романа, плеснул в стакан у Лизы перед носом виски Туманов.
— К сожалению? — передразнил его Роман.
— Да, мой дорогой Роман Евгеньевич, потому что нам придётся бороться на два фронта. А это, знаешь ли, распыляет усилия. И то, что поможет здесь, навредит там. Сечёшь мысль? — глотнул он.
— Секу, — вздохнул Роман.
— Кстати, Елизавета Марковна, в свете последних событий, надеюсь ваше табу на ДНК-анализ снято? — развернулся к ней всем корпусом Туманов, словно нарочно загораживая её от Гомельского.
— А что, сейчас этот анализ может иметь значение? — услышал Роман как она хмыкнула.
— Ещё какое, — многозначительно расплавил плечи адвокат. — Вы этому ребёнку не биологическая мать. Но Роман Евгеньевич…
— Ой, Алексей, я вас умоляю. Он-то там, я извиняюсь, каким боком?
— Хм, — явно довольно улыбнулся адвокат. — А вы в курсе кто отец ребёнка?
— Дед Пыхто, — засмеялась Лиза. Но Туманов словно репетировал на ней своё выступление на заседании. Или нет?
