— У-у-у, как всё запущено, — сел Туманов перед Мариной на стол. — А я тебе и даю совет. Ребёнка по суду надо признавать твоим. Потому что он твой, — потыкал он пальцем в анализ ДНК. — Потому что даже если вы, прости господи, поженитесь, юридически это не даёт тебе никаких прав. Хочешь быть ему мачехой?
— Это девочка.
— Да похер! И ещё не факт, что Гомельский замуж-то тебя позовёт. Ему трахаться с тобой хотелось до трясучки, а вот с официальным оформлением отношений, по-моему, выйдет засада. Ему и прошлой неудачной женитьбы более чем достаточно. И вообще, жизнь долгая штука, а ещё сложная. Люди встречаются, люди расходятся. Может случиться в итоге, что разбежитесь, он заберёт ребёнка и найдёт ему новую маму. И будет прав. Я каждый день вижу эти «крепкие» браки, — показал он кавычки. — И любовь до гробовой доски. Только это у алтаря клянутся прожить вместе всю жизнь, а потом начинают не то что детей, последний фикус делить. Так что, Марин, не дури.
— Лёш, да всё я понимаю, но можно это как-то сделать безболезненно, мягко, без судов? Я даже не представляю, как вообще с ним об этом поговорить.
— Ой, я тебя умоляю, — забрал Туманов у Марины почти нетронутый стакан, понюхал, глотнул. Сморщился. — Конечно, знаешь. И не волнуйся, он не маленький мальчик. Переживёт. Ему не привыкать.
— В каком смысле не привыкать?
— А вот теперь, прости, вынужден тебе напомнить, что я его адвокат. И если твой мужик что-то хочет от тебя скрыть, его право. Но я бы задумался: нужен ли тебе такой мужик.
— Что-то ещё вылезло во время развода?
Он демонстративно застегнул рот на замок.
— Лёша, — строго посмотрела на него Марина.
— Что? Злой взгляд? Это запрещённый приём, — паясничал он.
— Алексей! — ещё злее прищурилась Марина.
— Чертовка, — пригрозил он и усмехнулся. — А может поцелуешь? И я расскажу тебе всё-всё-всё. Или нет, лучше сначала поцелуй, потом влепи пощёчину. Ой, мля, — зажал он двумя руками ширинку. — Вот видишь, как ты меня пытаешь. Я только подумал, и уже стояк.
— С этим я тебе точно не помогу, — встала Марина. Выпила залпом свой спасительный коктейль. И демонстративно брызнула на Туманова последними каплями. — Ты знаешь, что меня в тебе всегда убивало? Не вот эта дерзость, я бы сказала даже борзота. А твой цинизм и совершенное равнодушие к тому, что чувствуют другие люди. Умер ребёнок? Другого родишь, ерунда. Не умер, нашёлся? Какая милота, давай заберём. А что при этом пережила я, и каково будет тому, кто любит эту девочку больше жизни, тебе плевать.
— Ой, Марин, да прекрати ты, — сморщился он болезненно. — Скучно же быть такой серьёзной и всё понимающей. А я ко всему так отношусь. Мне нельзя иначе, а то свихнусь. Я же адвокат.
— То есть ты — адвокат, и это всё оправдывает?
— Это видимость.
— Нет, Лёш, это уже давно не видимость. Ты так живёшь. И вовсю бравируешь своим цинизмом.
— Да? — хмыкнул он. — Может быть. Зато ты злишься и презираешь меня. А не носишься как с Гомельским, словно с больным котёнком. А ты между прочим когда-то тоже разбила мне сердце. И там, где когда-то билось оно, горячее, любящее, твоё, теперь дыра. А дыру, знаешь ли, чем-то приходится затыкать. Так почему бы не цинизмом?
— Что значит «тоже»?
— То и значит, я тебе всё что ли должен объяснять? Сама никак?
— Лёш, — предупреждающе покачала Марина головой, ходя знала, что да, когда-то ему было больно. И под «тоже» он имел в виду Романа, которому Марина вот-вот сделает так же. Но сколько можно уже прошлым пенять? — Это грязный приём. На пустом месте заставить меня чувствовать себя виноватой. Им пользуются все плохие адвокаты?
— Не знаю. Я — отличный адвокат, но спору нет, адвокат грязный. И твой Гомельский, Марин, не пай-мальчик, раз обратился именно ко мне. И я руку даю на отсечение, что он попросит меня сделать что угодно, но девчонку тебе не отдаст.
— Хочешь настроить меня против него? Или его против меня?
— Добро пожаловать в жизнь, моя доверчивая девочка. Увы, вы теперь по разные стороны баррикад. И я бы вырвал у него всё что угодно для тебя. Но по иронии судьбы должен сделать наоборот. Ведь я работаю на него.
— Значит, разрушить мою жизнь — теперь это называется любовью?
Он опять брезгливо и недовольно сморщился.
— Избавь меня от своего пафоса. Но открою тебе секрет: да, порой любовь очень эгоистичное чувство. Вот скажи, что сильней: любовь к женщине или любовь к ребёнку? И это ты заставляешь его выбирать, не я. Но знаешь, — спрыгнул он со стола. Засунул руки в карманы и пошёл по кабинету, разглядывая свои награды, грамоты, кубки, словно видел их в первый раз. — Кое-что я тебе всё же скажу. Он не дурак. И он знает гораздо больше, чем ты думаешь. Более того, уже затеял расследование. И вот-вот докопается до истины, что девочка — не его дочь. Но думаешь, он поторопится с тобой этим поделиться? Или обрадуется, что ты — её настоящая мать?
— Лёша, не вздумай ему сказать, — убрала в сумку документ с анализом Марина.
