Он сделал вид, что пропустил этот намёк на Туманова мимо ушей. Всем был хорош Вагнер, но как огня боялся всех этих бабских сплетен, разговоров кто с кем, кто кого. «Ботаник! — любя посмотрела Марина на этого отца трёх детей. — Всё тот же ботаник». Но в этом они, наверно, как раз с Моржовым и похожи.
— А что, кстати, Моржов? — поскольку мыслили они в унисон, тут же спросил Вагнер.
— Это на твоё усмотрение. И ты же знаешь, тут будет как ты скажешь. Если я выведу свои личные деньги с его счетов, а ты найдёшь инвестора и выведешь в другой банк деньги «Вест-Иста», то прижмёт он хвост, который было распушил, а ты ещё под шумок затребуешь у него более выгодные условия.
— Слушай, Гомельский тут вообще предложил…
Но Марина предупреждающе подняла руку. Ничего о Гомельском. Ничего!
Она сама старалась о нём не думать, и вслух его упоминать запретила. Особенно Ленке.
— Кстати, о Ленке, — продолжила она. — Сделай её генеральным. Толковее её ты всё равно в компании никого не найдёшь. А кто-то же должен ставить подписи, и разгребать всю эту текучку.
— Надо записать, чтобы не забыть, — улыбнулся Вагнер. — Столько распоряжений. Так что с Моржом?
— Давай я приглашу его в выходные к Зойкиным на дачу. И там сам на него посмотришь поближе. Твой человек — оформляй хоть долевое, хоть просто в команду бери. Как профессионал он бесспорно толковый, но как человек сложный.
— Всё как всегда? Как твой отец ввёл традицию? — вздохнул Вагнер и забасил: — Парня в горы тяни — рискни! Не бросай одного его…
— Пусть он в связке одной с тобой — там поймёшь кто такой, — подпела Марина.
Похлопала Вагнера по коленке.
— Ты справишься, Гринь, справишься. Без меня даже лучше.
Она снова зевнула. И в том, что Вагнер потянет, даже не сомневалась.
Тут на работе всё было понятно, привычно, просто. А вот как ей справиться с тем, что творилось сейчас у неё в душе, в жизни, Марина пока не знала.
На днях она забрала Диану. Так ждала этого момента, так волновалась, радовалась. Но всё оказалось не настолько блаженно, как бывает на фотографиях в Интаграм, где счастливые мамки позируют фотографу в обнимку со счастливыми детишками.
Нет, Марину не пугали испачканные подгузники, бессонные ночи, кормления, купания, стирка, уборка. И она прекрасно осознавала, как будет первое время трудно: ей перестроится на такую жизнь, ребёнку привыкнуть в новой обстановке и всему незнакомому.
Но она и представить себе не могла, что будет настолько тяжело.
Нет, не Марине, Дианке.
Разделавшись побыстрее с делами, Марина сменила Алису. И вот приближалась ночь и всё начиналось опять. Как вчера, как позавчера, и как за день до этого.
Диана плакала. То требовательно орала, психовала и сучила ножками. То тихо и безнадёжно скулила, прижавшись к Марине. То совсем измучившись, ненадолго забывалась у неё на руках. Но даже во сне вздрагивала, всхлипывала и снова просыпалась с плачем. Как наступала ночь, Марина ничего не могла с ней поделать.
Они обе скучали. Обе страдали. Но Дианка больше. Как ни хотелось от этого отмахнуться, но увы, она не была новорожденным младенцем. Она уже стала маленьким человечком, у которого были свои желания, потребности, привычки и привязанности, без которых она чувствовала себя несчастной.
Марина держалась первый день, списывая на адаптацию. Терпела второй. С трудом выдержала третий. Но это было невыносимо: смотреть как страдает этот безумно дорогой ей человечек. И представлять, как страдает другой, взрослый, но такой же упрямый.
«Я не злая тварь, которая вас разлучила! — легла Марина рядом с тревожно забывшейся сном Дианкой и заплакала. — Я не тварь!»
Да, она была гордая. И Марине было невыносимо больно от того, как Гомельский поступил. Но не её вина, что его ребёнок оказался чужим. Не её вина, что с девочкой, которую она выносила и уже любила, задолго до того, как он первый раз взял дочь на руки, их разлучили. Не её вина, что он не смог это принять. Пусть не сразу. Пусть не полностью. Марина прекрасно понимала, что потребуется время. Что ему тоже нужно разобраться в себе, осознать, переболеть, как-то с собой договориться.
Но время шло и словно уводило их друг от друга дальше и дальше. Роман не нашёл в себе силы с ней даже поговорить и тот порыв на ходу извиниться не в счёт. Хотя Марина видела: страдает, мучается, переживает.
Вот только того, что он всеми правдами и неправдами постарается ребёнка отобрать, Марина никак не ожидала. И теперь простить ему не могла.
«Это был удар под дых. Это было… — слёзы впитывались в подушку, когда Марина уткнулась в неё лицом, — жестоко, Ром. Просто бесчеловечно».
Она ненадолго забылась. А проснулась оттого, что Диана завошкалась.
— Спи, моя маленькая. Отдохни хоть маленько, — прижалась Марина к её лбу губами и замерла. Голова была горячей. Очень горячей.
— О, боже! — подскочила Марина.
Она кинулась к аптечке, потом побежала искать где-то записанный телефон Дианкиного врача, потом решила вызвать «скорую» и снова метнулась к аптечке, в которой где-то был градусник.
