Советский тыл руководствовался одним лозунгом: «Все для фронта! Все для победы!» Этот лозунг имел силу закона, которому подчинялись все.
Но проблемы с материальным обеспечением — не самые главные трудности. Труднее всего воспитать людей, сделать из них боеспособных, дисциплинированных солдат. Офицеры ведут об этом разговоры в столовой перед ужином:
— Ужасно разношерстный состав в нашем батальоне. Возраст солдат колеблется от шестнадцати лет до шестидесяти. Да еще женщины. Это вам не призывники, которых можно причесать под одну гребенку. От всех какого-то одного результата не потребуешь. А стоит только как следует приказать, как тут же натыкаешься на отговорки, спекуляции, хитрости. Как научить их думать по-военному — вот вопрос? Мне кажется, что этого можно добиться только последовательностью, основательностью подготовки и дисциплиной.
— Ты имеешь в виду муштру? Вряд ли верный подход. Дисциплина должна основываться на сознательности и добровольности…
— Добровольность! Ха! Вы идеалист! Превращение занятий в шуточки, паясничание и политизирование — вот она эта ваша добровольная дисциплина на практике. И так слишком много дебатов: чего бы не должно быть, а что должно быть…
В спор вмешался Ярош:
— После окончания занятий наступает свободное время, и пусть каждый занимается тем, чем хочет. Это меня не интересует. Но во время занятий конец всяким шуткам. Все должны заниматься только делом.
— А после занятий ты, значит, разрешишь и заниматься всем, чем угодно? Митинговать, критиковать, подрывать тебе авторитет?
Ярош встал и отрубил:
— Все это болтовня. Мой авторитет никто подрывать не будет. Из тех людей, которых дали мне в подчинение, я сделаю хорошую пехотную роту. Если я дам моему солдату приказ, то он его обязательно выполнит. А думать он может все, что хочет. И политиковать у меня никто не будет.
— Если солдат не представляет четко, за что он сражается, то это, по-моему, плохой солдат, даже если он выполняет приказы, — бросил мрачный поручик Франк. Ярош резанул его взглядом, набрал в легкие побольше воздуха, как будто собираясь возразить, но потом выдохнул через нос задержанный воздух и промолчал. Он только поджал и вновь расслабил губы, размышляя над сказанным Франком.
— Так ты утверждаешь, — донеслось с конца стола, — что наши солдаты не знают…
— Не знают, — твердо сказал Франк. — Идите и послушайте их.
Бойцы действительно не имели четких представлений о будущем. Чехи из Чехии, из Моравии, чехи с Волыни и чехи, проживавшие в Советском Союзе, которые по-русски говорили гораздо лучше, чем по-чешски, словаки, закарпатские украинцы, люди всевозможных профессий и политических убеждений, католики, протестанты, атеисты, евреи… Среди бойцов были и венгры, поляки, немцы. Эмигранты и постоянно проживавшие в Советском Союзе. Коммунисты и антикоммунисты, индифферентные в политическом плане элементы. Военнослужащие и гражданские лица. Мужчины всех возрастных категорий. Женщины… Этой пестрой смеси человеческого материала никто до сих пор не объяснил, на что, собственно, нацелено движение Сопротивления. Куда едет тот поезд, в который они сели? Какой будет новая Чехословацкая республика? Такой же, какой она была до войны? Нет, она должна быть лучше, справедливее. А будет ли вообще существовать самостоятельная Чехословацкая республика? Необходимо было также, чтобы бойцам и командирам кто-нибудь доходчиво объяснил, какой, собственно, смысл имеет формирование чехословацкой части здесь, в Бузулуке? Почему каждое утро они должны вскакивать с кроватей в шесть часов утра, зачем на морозе нужно отрабатывать повороты на месте и в движении и отрабатывать ружейные приемы с деревянными винтовками, уподобляясь маленьким детям? Да и что смогут сделать на таком огромном фронте, протянувшемся от Балтийского до Черного моря, несколько сотен чехословацких солдат? Кое-кто поговаривает, что чехословацкая часть отправится вслед за поляками куда-то на Средний Восток. Правда ли это? Никто не знает.
Напрасно командир батальона на совещании офицеров категорически заявляет: «Я запрещаю политические дебаты, споры, критику командиров в ротах!» Под колпаком воинской дисциплины и порядка продолжают бушевать страсти. Чехам, имеющим советское гражданство, противно обращаться к офицерам: «Пан поручик, пан штабс-капитан…» Они привыкли употреблять слово «товарищ». Многие из них служили в Красной Армии. И вот теперь они были вынуждены вживаться в буржуазные порядки. Даже коммунисты из числа политических эмигрантов, приехавшие сюда из разных мест, раздумывают, правильно ли они поступили, вступив в часть, в которой командуют буржуазные офицеры, подчиняющиеся чехословацкому генералитету в Лондоне? Они тайно собираются, как заговорщики, советуются, устраивают собрания.
