Он не добавляет ничего больше — не любитель догадок. Но у него отменное чувство справедливости, и я понимаю, почему мы здесь: помощь за помощь. Он подозревает, что Колетт могла спасти его семью, и теперь пришёл предложить мир Рони. Вот почему он так углубился в свои книги.
— Она защитила меня от гипорагны, — внезапно признаюсь я. — У реки.
Я задираю футболку, показывая шрам, оставленный её ядовитым жалом. Папа кивает.
— Верю. — И бросает на Колетт последний взгляд.
Я смотрю на него и понимаю. Улыбаюсь.
— Она тебе нравится.
Низкий, раскатистый смешок.
— Не говори об этом своей матери. — Он качает головой.
Впервые подозреваемый — не я.
— Значит, ты не считаешь её… плохой?
— Я страж, Хадсон. Некоторые утверждают, что чёрная магия течёт в моих жилах. Единственное, что я знаю, — я могу остановить человеческое сердце, просто произнеся несколько слов.
— Но ты этого не сделал. — В моей уверенности есть стальной оттенок, но она даёт трещину, когда папа молчит, слишком серьёзный.
Его взгляд встречает мой. Он кажется далёким, утонувшим в воспоминаниях, и я осознаю, сколько всего не знаю о своём отце. О том, кем он был до меня. Как и я, он рос в тёмных и холодных коридорах Института Альянса. Только я — в Пуэрто-Рико, с родителями и семьёй мамы, а он — в Штатах, сирота, одинокий, без знакомых лиц рядом. Страж, которого презирали и боялись. Готовый убивать.
Моё сердце стучит в ожидании, пока его губы наконец размыкаются:
— Однажды я был близок к этому.
Я выдыхаю. С облегчением. Почти.
— Если у меня больше сил для зла, чем у других, делает ли это меня плохим? Или, напротив, я ещё лучше, потому что отказываюсь от него? Может, я хороший лишь иногда? — Он разводит руками, не ожидая ответа. — Иногда границы размыты, — заключает он. — Добро и зло танцуют вместе. Их шаги переплетены в хрупком равновесии. Оступиться можно в любую сторону.
Я перевариваю его слова в молчании. Мой взгляд снова сам собой ищет её.
— И в конце концов… — Я сглатываю. — В конце концов нам придётся её убить?
Папа становится серьёзным и делает медленный вдох.
— Не знаю. Это зависит от множества факторов. — Он чешет затылок и с глухим стуком закрывает багажник. — Например, от того, смогу ли я найти способ.
Я уже собираюсь сесть в машину, но потом передумываю.
— Пройдусь пешком, — объявляю. — Разомнусь.
Папа кивает, словно и так знал. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.
— Будь осторожен, Хадсон.
Он поворачивается ко мне и протягивает кинжал. Я думаю о том, почему у вампирши оказалось зачарованное серебряное оружие против тьмы. И почему теперь оно у меня. Сжимаю челюсти, прежде чем принять его, и поспешно киваю.
Открываю дверь, чтобы Постре мог выбраться и пойти со мной.
— Кстати, папа. — Я заглядываю в салон через заднюю дверь. — Доме тяжелее, чем он позволяет себе жаловаться. Ему нужно знать, что он не один.
Теперь его очередь задумчиво кивнуть.
Глава 40. Разбитые сердца
Гравий поскрипывает под моими шагами, когда я возвращаюсь назад. Колетт всё ещё стоит на коленях, глядя в пустоту. По её щекам тянутся следы крови, там, где слёзы уже высохли.
Она даже не смотрит на меня, когда я сажусь рядом, но гладит голову Постре, который трётся о неё в приветствии. Как всегда, ему удаётся завоевать больше симпатий, чем мне.
— Как ты? — спрашиваю тихо.
— А это имеет значение?
Теперь она всё же бросает на меня взгляд — насмешливый, полный презрения. Он завершает смысл её слов:
«Тебе вообще не всё равно?»
«Чёрт возьми, Колетт, мне не всё равно. Даже больше, чем должно быть».
Но вместо этого я лишь пожимаю плечами и делаю вид, что мне безразлично.
— Вы были вместе долгое время.
— Да. Но я ведь монстр, помнишь, охотник? Злая, бесчувственная, презренная…
— Ты не такая. — В моём голосе нет ни тени сомнения.
— Откуда тебе знать?
Я смотрю на её руки, сложенные на коленях. На каждой — чёрная руна. Узнаю их: Альянс использует такие на официальных похоронах. Это символы покоя и вечного сна.
Внезапно понимаю всё. Её спокойное, даже покорное выражение, когда отец предупредил, что и её может коснуться смерть. Её одежда — не только траурная, но и погребальная. Как она тут же коснулась клыков, будто проверяя, на месте ли они, и тень поражения, что скользнула по её лицу. Затем она закрыла глаза, и из них потекли кровавые слёзы — те, что проливают вампиры, когда их боль настоящая, глубокая.
Я вспоминаю её в своём доме, в ту ночь, когда она воскресла, а я позволил ей уйти. Как она пыталась утолить жажду водой.
«Иногда… я просыпаюсь и… на мгновение… забываю. Как будто всё это было просто кошмаром».
Сейчас она плачет не только по Рони. Но и по себе. Потому что ничего не вышло. Как тогда, с той водой. Потому что девочка, мечтавшая о звёздах, шагнула в ад и до сих пор не выбралась.
Колетт хочет умереть.
Понимание обрушивается на меня, оставляя во рту привкус желчи.