Я нащупал в кармане ключи. «Только бы добраться до машины, – мелькнула мысль. – Уехать отсюда, и все обойдется». Я двинулся к автостоянке. Позднее окажется, что я каким-то чудом прошел через бреши в оцеплении, и поначалу полиция подумает, будто я действовал намеренно. Но я просто шел и шел. И никто меня не окликнул. Кстати, слышали по телевизору рассказы о психотерапевтах, которые помогают жертвам катастроф? Так вот, это брехня собачья!
На пути к своей машине я увидел белый «шевроле-шеветт» Шерил. Он светился в лучах солнца и казался таким теплым, что хотелось подойти и потрогать его капот. Я так и сделал – слабое октябрьское солнце действительно нагрело машину, – а потом забрался на автомобиль, свернулся калачиком, оставляя за собой ржаво-красные следы, и погрузился в забытье.
Чья-то рука встряхнула меня, и я открыл глаза. Солнце уже слегка сместилось к закату. Передо мной стояли два полицейских: один держал на поводке немецкую овчарку, а второй, с винтовкой в руках, говорил в микрофон: «Живой. Нет, вроде не ранен. Да, мы его здесь подержим».
Я зажмурился и опять посмотрел на полицейских. Теперь я уже не «тот самый парень», теперь я просто «он». Я попробовал поднять правую руку, но кровь приклеила рукав к капоту. Я рванул сильнее, и с треском разматываемой клейкой ленты ткань поддалась. Заскорузлая одежда казалась вылепленной из пластилина.
– Сколько времени? – спросил я.
Они так глянули, будто собака с ними заговорила.
– Начало третьего, – ответил один.
Я не знал, что сказать. «Сколько всего погибло?» – вертелось у меня на языке. Но я так и не нашелся, как спросить, и минутой позже ко мне подбежали две миловидные девушки с большой красной аптечкой.
– Ты ранен?
– Нет.
– Порезался стеклом?
– Нет.
– Алкоголь или наркотики употреблял?
– Нет.
– Лекарства получаешь?
– Нет.
– Аллергия есть?
– На новокаин.
– Кровь на тебе из одного источника?
– Эээ… Да.
– Ты знаешь, чья это кровь?
– Шерил Энвей.
– Ты знал Шерил Энвей?
– Эээ… Да. Конечно, знал. Зачем вам это?
– От того, кем она тебе приходилась, может зависеть твое состояние.
– Логично. – Я рассуждал гораздо трезвее, чем должен бы.
– Так ты знал Шерил Энвей?
– Да. Она моя… девушка.
От настоящего времени в моем ответе они насторожились и вопросительно посмотрели на полицейских. Кто-то из них сказал:
– Он спал на машине.
– Я не спал!
Они удивленно посмотрели на меня.
– Не знаю, что я делал. Только точно не спал.
Одна девушка спросила:
– Это машина Шерил?
– Да.
Я поднялся. В школе все еще трещали звонки. Отчетливо, как на сцене, ощущалось близкое присутствие толпы.
– Мы можем сделать тебе укол успокоительного, – предложила вторая девушка.
– Да, – согласился я. – Пожалуйста.
Спирт холодом коснулся моей кожи, а потом я почувствовал укол.
Все мы не раз смотрели армейские фильмы, где жестокие сержанты посылали солдат чистить сортир за неправильно застланную постель. Только в отличие от многих из вас я при первых же кадрах бежал из кинотеатра или переключал канал телевизора. Слишком уж это похоже на мое детство.
А вот еще всплывают в памяти слова Реджа:
Отец, как видите, стремился доказать, что я – полное ничтожество. И может, моя сегодняшняя никчемность – результат тех старых дней.
Кент же никогда ничтожеством не был. Предполагалось, что он как минимум устроится в отцовскую страховую компанию – так и вышло, – женится на подходящей девушке – он так и сделал, – и будет вести честную и праведную жизнь – чем он и занимался, пока ровно год назад подросток на «тойоте» не превратил его в отбивную при выезде на Колфейлд.
Я скучаю по Кенту и, видит Бог, искренне жалею, что не был с братом по-настоящему близок. В сравнении с его организованностью и целеустремленностью мои собственные усилия смотрятся жалким подобием. А эта праведность! Однажды, в шестом классе, его выгнали с уроков за скандал, устроенный по поводу пасхальных яиц (мол, «язычество это, богопротивное дело, символ плодовитости, тайно поощряющий похоть»). Вы спросите, откуда у шестиклассников похоть? Не важно, Кент уже тогда умел использовать религию в своих целях. Он прирожденный политик.
Отец тогда сразу помчался в школу заступаться за Кента – только пятки засверкали. Размахивая кулаками и грозя судебным разбирательством, он потребовал, чтобы в классе Кента не красили яиц. Изумленные учителя, готовые на все, лишь бы отвязаться от свалившегося на них буйнопомешанного, пошли Реджу навстречу. Мы потом долго молились за обедом, после чего отец с Кентом пустились в разговор о традиции пасхальных яиц, слишком заумный для меня тогда. Мать же оставалась безучастной: с таким же успехом она могла сидеть перед испорченным телевизором.
