– Удивительно, как Иокад, сын Сагвениса, во всём уступал первенство брату, хотя тот был сыном смертного. Вот какой пример нужно вспоминать тем братьям, что тягаются из-за наследства.
– Главное, чтобы у них не закончилось как у Лика с Иокадом, – усмехнулся Алкеад. – Но это наша следующая остановка, едем.
Ехать оказалось недалеко: холм с кроваво красным алтарём лежал прямо за Омфией, на расстоянии броска копья. Вопреки окружающему буйству зелени вершина холма была лысой, точно её утоптали.
– Здесь пал Лик от руки брата. Раскаявшись, удалился Иокад на гору Иасс. Сын Лика Тирей стал править вместо отца и дяди, он взял в жёны трёх дочерей Иокада и объединил царство. С тех пор эту землю зовут Ликадией.
– Кажется, я знаю, – достав нож, Хилон кольнул себя в ладонь, и двенадцать багряных капель одна за одной упали в огонь. Сполох пламени стал знаком того, что жертва угодна Виночерпию.
–
– Что у вас говорят об этом деле? – спросил Хилон. – Из-за чего Иокад убил Лика?
– Рассказывают, будто его ввергла в буйное исступление Даяра, в отмщение за Метробата с сыновьями. Сагвенис за это познал Даяру силой, и от этого родилось чудовище Гемитра, что сторожит пределы Бездны. Есть и другие предания. Кто-то говорит, будто он сделал это ради власти, но за такие слова можно и поплатиться. Другие говорят, что они поссорились, но причины называют разные.
– Всё-таки мне не верится, что такой человек, как Иокад убил бы брата из-за пустяка, ведь он столько раз доказал свою любовь к нему.
– Как знать? Все сходятся на том, что он был необычным человеком и часто впадал в гнев. В конце концов, он сын Сагвениса, а того не зря зовут Исступлённым. Ну что, едем дальше? Конец уже близок.
На сей раз ехать пришлось довольно далеко. Солнце уже начинало клониться к горизонту, когда они добрались до святилища, представляющего собой портик из зелёного мрамора. Каменные ступени, стёртые тысячами подошв, бежали от святилища на взгорок, увенчаный не самым большим, но изящным храмом, напоминающим домик для винопития. Пурпурные мраморные стены густо покрывал зелёный плющ, в проёмах меж колоннами пылали смолистые факелы, а из глубины храма доносились еле слышный звон кимвала и пение флейты. Оторвав Хилона от чудесного зрелища, Алкеад пригласил спутника пройти в святилище.
– Здесь Сагвенис искусный, искушающий сработал флейту из ослиной кости и начал играть, – торжественно сказал леванец. – Услышав эти звуки, явилась пред его очи Мелия сладкогласая, среброструнная. Попросила она себе флейту и получила её за двенадцать поцелуев. Стала она играть на флейте, но взял тут Искусный лиру, что сработал из панциря черепахи, и принялся играть вместе с ней. Воскликнула Сладкогласая: «Что ты желаешь за это сокровище?!». Улыбнулся Искушающий. Так родились двенадцать мелид – по числу плат, потребованных и уплаченных.
– Какое подношение требуется? – Хилон огляделся: пылающая жаровня посередине, три колонны, возле каждой пъедестал, один с черепаховой лирой, другой с двутрубой флейтой из ослиной кости, третий с пастушеской свирелью из речного тростника, а четвёртый пустой.
– Музыка, конечно. Лиру и флейту Щедрый подарил Мелии Легкопляшущей, а свирель оставил себе. Тебя же учили играть на чём-то? А не можешь играть, так спой, – Алкеад указал на пустой пъедестал.
Хилон ещё раз огляделся. Как и всякий, кто получил свободное воспитание, он учился музыке, и, хотя не достиг особых успехов, владел благородными инструментами вполне сносно. Он с лёгкостью сыграл бы на флейте или лире, но угодит ли это хозяину этого места? Шумному Сагвенису, конечно же, приятние звуки кимвалов, бубнов и простонародной свирели, игре на которой аристократов не обучали. Подумав немного, Хилон затянул песенку, что пели по тавернам во времена его юности:
Кажется, Хилон имел успех: пламя жаровни заметалось в такт хохоту Алкеада, рассмеялись даже хорошо вышколенные рабы, настолько не вязались слова песенки с обликом философа.
–
– Только никому не рассказывай, не то мои наставления в философии никто не воспримет всерьёз.
