Хилон задумчиво поглядел на царственный лик Анексилая. Друг... Он задал себе вопрос, сможет ли когда-нибудь доверять этому человеку так, как доверял Тефею или Эолаю? Конечно нет. Надменность и властолюбие Анексилая были Хилону известны прекрасно, и он не обольщался на его счёт. Анексилай перешагнёт любую преграду и не поступится ничем, чтобы достичь своего, не зря бедная Асфо звала брата одновременно волком и лисой. И, однако, он спас Хилону жизнь, а цели у них и впрямь общие... Пока что.
– Согласен, – кивнул Хилон, протягивая руку. – Счастливого пути и да сопутствуют тебе боги.
– И тебе, – Анексилай пожал руку чуть ниже локтя. – А боги с нами, ибо наше дело правое. Златовласая зовёт нас домой, и мы придём.
Решительно тряхнув головой, он развернулся, и его розовый плащ вскоре затерялся меж виноградных кустов, скрывающих разбитую множеством повозок восточную дорогу. Внезапно, Хилон осознал, что этого надменного и самоуверенного человека будет ему не хватать. Подивившись сам себе, он направился в сторону, противоположную той, куда ушёл Анексилай.
Его путь лежал по узкой тропинке меж виноградных кустов, бегущей на взгорок, откуда открывался чудный вид на живописные сельские предместья Леваны, прекрасный в своей изысканной простоте Мелидеон и темнеющий у подножья дальних гор священный лес Дехнофиерий – излюбленное место развлечений буйного Сагвениса и его шумной свиты. Недолго полюбовавшись, Хилон спустился в ложбинку у холма, где обнаружил Алкеада. Леванец, неторопливо прохаживался мимо рабов, держащих в поводу двух покрытых зелёными попонами чёрных ослов. Леванец оделся в свой лучший наряд: плащ из бесценного пурпура, расшитый золотом зелёный хитон, глаза по-верренски подведены тушью, тёмные волосы завиты и уложены в щёгольскую причёску. Массивные золотые украшения на шее и запястьях, на вкус Хилона, говорили неумеренности.
– Ну что, ты готов? – спросил Алкеад.
– Готов. Спасибо, что согласился меня сопровождать.
– Пустяк. Раз уж тебе пришло в голову предаться благочестию... Хотя, как знать, может ты и прав: перед войной договориться с богами – дело неплохое. Надо бы тоже принести какую-нибудь жертву.
– Благочестие пристало свободному мужу, а почитание богов завещано нам предками. Придерживаться этого разумно.
– Нам, леванцам, проще чем другим: раскупорил амфору, и боги уже довольны. Ну что, начнём.
– Куда идти?
– Пока никуда, мы уже пришли, – Алкеад указал на простой серый камень, едва заметный под густым ковром тёмно-зелёного плюща. – Тропа Сагвениса начинается отсюда. Держи...
Он протянул Хилону короткий медный нож с обмотанной тёмной кожей рукоятью. Отполированное до блеска лезвие казалось очень старым.
– Что нужно делать?
– Здесь Сагвенис шумный, буйнопиршественный явил себя Кросиду и Леваное, уединившимся для любовных игр, а заросли плюща и дикого винограда скрыли их от сурового ока отца Леванои, Мелеора, сына Фенеспа. Здесь нужно поднести гроздь винограда, – Алкеад обвёл рукой окружающие виноградники.
Хилон срезал с ближайшего куста готовую сорваться от собственной тяжести гроздь и бережно взял её в руки, казалось, ароматный сок брызнет от легчайшего прикосновения. Алкеад ловко развёл огонь в каменной чаше, и Хилон осторожно положил гроздь в неожиданно ярко вспыхнувшее пламя.
–
– Хорошо, – кивнул Алкеад, глядя на бьющийся огонь. – Кажется, он принял жертву. Едем дальше.
Усевшись на ослов, они, сопровождаемые рабами, двинулись сквозь виноградники на юг, обходя Левану по кругу. Спустя четверть часа они добрались до невысокого мраморного алтаря с колоннами, возведённого перед непримечательным на вид кустом винограда. Аромат в этом месте почти одурманивал.
– Здесь Сагвенис неистовый, неутомимый ударил Миртовой булавой, и из земли родилась первая лоза ликадийского винограда, – Алкеад, с несвойственным ему благоговением, указал на куст. – Золотым серпом он пожал урожай и приготовил сусло. Так он содеял из любви к людям. Нужен плющ.
Хилон срезал несколько изумрудных листьев и бросил их в разведённый Алкеадом огонь.
–
Следующим святилищем оказался каменный истукан, выветренный так, что его облик стал почти неразличим. Облик статуи наводил на мысль, что этот камень гораздо древнее самой Эйнемиды. Алкеад разжёг огонь в жертвенной чаше, на сей раз, медной, и сказал:
