– Ты, Муса, до такой степени привык к быкам да телятам, к баранам и овцам, что человеческое вообще забыл. Все тебе сердце, да печень, да грудка с шейкой, да жареные бараньи яйца… А дело-то не в том! Не сводится к этому жизнь.
Муса кивнул:
– Конечно, вы лучше знаете, хозяин, но, если бы разрешили, я бы поговорил с Али и всю проблему бы ему растолковал, прямо на пальцах.
– А тут на пальцах-то не растолкуешь – проблема нешуточная! Ты не о желудке с нижними органами тут думай, а о мозге скорее! Все не так, как ты представляешь. Все куда благороднее, пойми, дорогой!
– Не сомневаюсь, хозяин, что вы лучше знаете, – гнул свое Муса. – А все-таки разрешите поговорить мне с ним! Уверен, что сам он желание потеряет. Инша Аллах, и хозяюшке лучше станет!
Фаттах рассмеялся:
– Которой хозяюшке, Муса? Хозяйке дома или юной хозяйке?
И Муса рассмеялся:
– Я же говорю, мальчик здоровый и чистый, хозяин. Просто в крови его чернота бродит…
Прямо с утра следующего дня Муса бросил свои мясницкие дела. Вместо торговли он напряженно думал о том, как бы ему доставить удовлетворение Али Фаттаху, чтобы мальчик отвернулся от этой синеглазой и чтобы в семью Фаттахов вернулось спокойствие. И чтобы хозяйка дома перестала хандрить. В конце концов, должен он был отработать свой долг перед этой семьей! Но, что ни задумывал, все казалось ему бессмысленным. То ли с Искандером, то ли с Каримом поговорить, а может, с самой девочкой? То ли самому Али как-то растолковать, что женщины все одинаковые? На что сделать ставку – на разговор, на тех же женщин или на лекарство, которое советовал бакалейщик? Бакалейщик правильно углядел суть дела… «Юноши – те же самцы. Как моча в голову вдарит, так словно пьяные верблюды в страсти, удержу им нет. Пока не узнает женщину, да не рассмотрит, да не попробует на вкус… Нескоро еще поймет, что ничего в них такого уж нет… Потом-то успокоится…»
Муса пришел к выводу, что нужно, действительно, позволить Али насытиться женщиной, чтобы он почувствовал вкус и понял бы, что нет в них ничего особенного… Но дальше мысль у Мусы не двигалась. «Сам жизнь гнилую прожил и парнишке несчастному сводничаю?..» Он продолжал перебирать варианты. «Как помочь Али с этим делом? В это ведь уперлось… Хадж-Фаттах – человек мечети, он ничего не должен знать. И никто ни о чем не должен знать. Честь парня ронять нельзя».
Наконец Мусу осенило: Мухаммад-сводник! Вот кто мастер этого дела! Кличку эту не зря ему дали, и сам он не обижался, что его так кличут. «…Напрасно некоторые ругают это занятие, – так разглагольствовал, бывало, Мухаммад. – Нечего тут злословить: мы Божьих заповедей не нарушаем! Я горжусь своим делом: оно людские проблемы снимает. Дело Аллахово! Никакого тут ни разврата, ни обмана. Даже наоборот, если бы нас, сводников, не было, тогда бы разврат с обманом цвели. И в Книге сказано: одиночество… одиночество “ан аль-фахшá ва аль-мункáр!”[78] Благодаря нам двое страждущих соединяются, два одиночества встречаются, и ни разврату, ни запретному нет больше места. То есть мы доброе дело делаем. Когда я, правда, совершал паломничество, там, помнится, коллеги-сводники сами же и ругали свое ремесло, но это для отвода глаз. Да и давно уже это было…»
Так рассуждал сводник-Мухаммад, и в словах его была своя правда. Конечно, в открытую ни один умный семейный человек с ним не встречался, и само его имя было чем-то вроде ругательства. Женщины особенно негодовали, обвиняя его в дурном, бесстыжем глазе и утверждая, что они его за версту обходят. Да и правда, многие шарахались от него на улицах и заявляли ему так: «Сводник Мухаммад! Будь добр, наш квартал обходи стороной. Мы дурной славы-то не хотим». – «А при чем тут дурная слава? – оправдывался он. – Я разве вас, деликатно выражаясь, к плохому подталкиваю? Конечно, и в нашей профессии есть подлецы и шулеры. Вот они-то меня и пытаются ославить! Те самые, которые за замужними охотятся, и вообще… А мы заповедей Аллаха не нарушаем! С другой стороны, и на нашего брата нельзя все грехи вешать! Сами женщины иногда виноваты – соблазняют, говорят: я, мол, разведена, и у меня истек законный срок запрета на новый брак… Как проверишь, тем более с таким кокетством и кривлянием? Облапошивают старика, а мужчины кидаются на них, как голодные на мясо! Грешен человек! Как сказано в Книге, “соблазн в груди его”… Но я сам – ни-ни, чтобы такой разврат поощрять! Обращаюсь к Аллаху! Я только вдовушками занимаюсь, да не простыми, а сладкими вдовушками! Мужчины ведь в женщинах плохо понимают, а каждая женщина – она как фрукт. Есть зеленые, а есть зрелые, есть кисленькие, а есть сладкие – у каждой свой вкус особый…»
Муса окончательно решил поговорить со сводником Мухаммадом. «У него язык гибкий, как змея, такой опыт в женских делах имеет, а уж мальчишку в возрасте Али ничего не стоит уговорить». Из денег, выданных Хадж-Фаттахом на расходы, Муса позаимствовал два ашрафи: «Хадж-Фаттах все равно не заметит, денег-то ведь он не считает. А я не на себя беру, а ради его внука. Это будет гонорар своднику Мухаммаду».
