Крики Али всю семью заставили выйти на крыльцо. И Махтаб появилась с заднего двора и встала рядом с крытым коридором. Дед подбежал к Али и слабыми старческими руками попытался оттащить его от дерева – тот не дался. Увидев гранаты на дереве, Али, сам не зная почему, вспомнил, как они с Каримом выжимали гранатовый сок. Казалось, это было очень давно, в другой жизни. И вот теперь Али сорвал с дерева только-только созревший гранат и всмотрелся в него. И словно увидел в нем себя, и Карима, и Махтаб, и дервиша Мустафу. И, размахнувшись, залепил этим гранатом об стенку: тот раскололся, и красный сок потек по стене. Али пришел в исступление. Он начал срывать один за другим только что, по осени, созревшие гранаты и с размаху швырять их в стенку, расплющивая и раскалывая их. И красный сок все тек и тек на землю. Вместо ожидаемой истерики Марьям началась истерика у Али, который отрывочно выкрикивал:
– Господин… дервиш… Мустафа!.. Сердце… человеческое… словно… гранат… Выжимать… нужно… как следует!.. Сок… сладкий… сладкий! (Тут он разрыдался, глядя на красный сок на стене.) Но… но сердце человеческое когда разобьют, это не сок, это кровь… И все равно приятно?.. (смотри главу «3. Я»)
Махтаб со слезами на глазах подбежала к нему, крича:
– Али! Хватит! Ради меня…
И Али опомнился. Сел на землю. Дед стоял возле бассейна и тихо плакал. Он старался стоять прямо и не горбиться. И смотрел на Али, который в изнеможении сидел рядом с гранатовым деревом и тоже рыдал. Сквозь слезы Али увидел, как Махтаб, плача, собирает на поднос расколотые гранаты. И неизвестно зачем она красными от сока ладошками потерла себе лицо, и оно тоже стало красным…
У матери не было той выдержки, которой обладал дед; она разъярилась. И, упершись руками в подоконник, бешено закричала на Марьям:
– Ну что, довольна? Успокоилась? Всех довела – успокоило это тебя? А?
Марьям пришла в себя. Она встала и подошла к крыльцу. Наконец все те беды, что копились в ее сердце, словно пробили его тоненькую стеночку. И голос Марьям такую громкость обрел, что не только в переулке Сахарной мечети, но, кажется, на всей улице Хани-абад его могли бы расслышать:
– Матушка моя! Дедушка! Али! Махтаб, крошка! Скажите мне… Я что-то плохое сделала?.. О, Аллах! Я плохо себя вела?.. Я была невнимательна? Мама! В чем моя ошибка? Я зло кому-то причинила?.. Аллах свидетель! Почему же меня тогда перед домом, на виду у соседей, на виду у знакомых?.. – За что вы меня ругаете? Дедушка! Объясните мне! Если бы отец был жив, этот мерзавец осмелился бы разве на такое?..
Мать и Махтаб, подбежав к Марьям, обняли ее. А дед, все еще плача, вышел на улицу. В тот же вечер его опять настигла страшная боль в пояснице, и он снова свалился в постель, и уже не оправился… Но Али! Он все так же сидел под гранатовым деревом в палисаднике и какой-то щепочкой чертил что-то на земле. Брал камень с земли и внимательно его рассматривал. Потом аккуратно клал его на землю и поднимал другой. Он был не в себе… Он и Марьям после этих криков будто обменялись своими состояниями…
Марьям просидела до вечера рядом с матушкой. Положив голову на ее колени, она рыдала. Она так много плакала, что слезы, высыхая, образовали на щеках настоящие солончаки, и по ним, промывая свежие русла, текли новые слезы. Со щек Марьям, не нуждающихся, по словам Нани, в румянах и белилах, слезы стекали в материнский подол. Но, когда вечером Марьям встала, она уже снова была серьезной и сурово заявила матери:
– Больше я в школу не пойду. Хоть убей меня, но в медресе «Иран» меня теперь не затащишь. Здесь, дома. можно больше выучить, чем там…
Матушка, которая тоже плакала и все еще всхлипывала, ничего не смогла ей возразить, да и не хотела. Она даже довольна была, что дочь хоть как-то, но раскрылась для нее. Мать и дочь, обнявшись, стояли возле выходивших во двор окон. Но Али во дворе уже не было, и мать облегченно вздохнула:
– Говорила я тебе! У Али сердечко не больше воробьиного: сейчас горюет, через минуту смеется и уже не помнит ничего…
Но они не заметили, что несколько камней исчезло из палисадника…
Али и Карим стояли на улице возле дома Фаттахов. В последние дни Карим был молчалив – просто не знал, что сказать. Вот и сейчас заговорил лишь для того, чтобы заговорить, – о том, что первым пришло в голову:
– Махтаб рассказала, что за представление ты устроил… Швырял гранаты о стенку… Кобылка эта зачем-то намазала лицо себе гранатовым соком. Потом сидела и сок слизывала, пока мы с отцом у нее поднос не отобрали. Кстати, наелись до отвала! До зернышка съели и все тебя вспоминали. Недозрелые чуть-чуть, но самую малость…
Али рассеянно слушал его, рассматривая довольно крупные камни, которые держал в руках.
– Что это у тебя? В камушки играешь? – Карим потянулся, разминая свое долговязое тело.
– Мне не до игр, – ответил Али. – Есть много дел к разным людям. Перво-наперво, к тому в чьей лавке сидел в засаде Эззати… Этот господин Дарьяни… – Но Али поправился, так как вежливость уже была неуместна: – Этот Дарьяни должен ответить…
