Когда автомобиль Эйзенхауэра остановился у портика Белого дома, новоизбранный президент проявил свою неприязнь к уходящему президенту, отказавшись от приглашения войти в дом и выпить чашку кофе. Вместо этого Эйзенхауэр сидел в автомобиле и ждал появления Трумэнов. К Капитолию в машине они ехали вместе, но атмосфера была холодной. Как писал позднее Трумэн, Эйзенхауэр первый нарушил молчание, сказав: "Я не был на вашей инаугурации в 1948 году по причине моего хорошего отношения к вам — если бы я присутствовал, то внимание публики было бы отвлечено на меня". Трумэн отпарировал: "Айк, я не просил вас приезжать, но, может быть, вы все-таки были здесь тогда?" Эйзенхауэр отрицал, что подобный разговор когда-либо имел место. Он утверждал, что лишь спросил Трумэна о том, кто отдал приказ, чтобы Джон смог прибыть из Кореи для участия в инаугурации. По словам Эйзенхауэра, Трумэн ответил: "Я отдал этот приказ". Трумэн свидетельствовал: "Президент Соединенных Штатов отдал приказ вашему сыну присутствовать на вашей инаугурации. Президент полагал, что вашему сыну будет интересно и поучительно быть свидетелем того, как его отец дает присягу при вступлении на пост президента"*12.
Через три дня после совместной поездки к Капитолию Эйзенхауэр направил Трумэну письмо с выражением признательности "за те многочисленные знаки внимания, которые Вы оказали мне на заключительном этапе деятельности Вашей Администрации... Я хочу особенно поблагодарить Вас за заботу, выразившуюся в отдаче приказа об отправлении моего сына из Кореи домой... и еще более за то, что Вы не дали знать ни ему, ни мне, что это Вы отдали приказ"*13. Это письмо было последним обращением Эйзенхауэра к Трумэну, так же как и 20 января было последним днем, когда они были вместе. Правда, было одно исключение — похороны Джорджа Маршалла. Но это случилось уже после того, как Эйзенхауэр оставил пост президента.
Эйзенхауэр и Трумэн вместе прошли через ротонду к восточному фасаду Капитолия, где была сооружена почетная трибуна. Толпа на площади была огромной — самой большой за всю историю инаугураций и празднично настроенной. Республиканцы неприкрыто радовались. Вот свидетельство Джорджа Мэрфи, киноактера и будущего сенатора-республиканца: "Это все так чудесно, это похоже на то, что вы как будто бы вышли на яркий солнечный свет после долгого пребывания во тьме"*14. И действительно — облака стали рассеиваться и выглянуло солнце. Все сошлись на том, что Эйзенхауэру повезло: день выдался очень приятный, хотя и холодный немного. Эйзенхауэр был одет в темно-синее двубортное пальто, его шею закрывал белый шарф. В 12 часов 32 минуты верховный судья Фред Винсон привел Эйзенхауэра к присяге.
Прежде чем произнести свою инаугурационную речь, Эйзенхауэр улыбнулся, строгое, даже чуть-чуть угрюмое выражение его лица сменилось знаменитой широкой улыбкой, он поднял руки над головой и сделал ими знак "V", означавший победу. После того как приветственные возгласы умолкли, Эйзенхауэр прочитал молитву, которую он сочинил утром и в которой просил всемогущего Бога "помочь ему полностью и целиком посвятить себя служению присутствующим здесь людям и их согражданам, где бы они ни находились". Не забыл он и о демократах, продолжив: "...пусть будет развиваться сотрудничество и пусть оно будет общей целью тех, кто в соответствии с нашей Конституцией придерживается различных политических убеждений; пусть все имеют возможность трудиться на благо нашей любимой страны и во славу Всевышнего. Аминь".
Затем Эйзенхауэр произнес свою инаугурационную речь. Он сказал: "Мир и мы прошли серединный рубеж столетия вызова" — и отметил, что вызовы, с которыми мы сталкиваемся, это опасности войны и агрессивного коммунизма. Вся его речь была посвящена исключительно вопросам внешней политики. Он обещал, что его Администрация "не пойдет на компромисс, не откажется от усилий" и не прекратит поиски решения вопроса о достижении всеобщего мира. Однако люди должны понимать, что "силы добра и силы зла велики, вооружены и находятся по отношению друг к другу в таком противостоянии, которое редко имело место в истории". Настоятельность поиска мира в таком враждебном климате возрастает еще и потому, что "наука, по-видимому, готова даровать нам свой последний подарок, а именно способность ликвидировать человеческую жизнь на этой планете"*15.
