Вместо этого, считал Эйзенхауэр, надо увеличить психологическое давление на китайцев. Он намеревался "косвенным образом" дать им знать: если переговоры о перемирии не возобновятся и на них не будет достигнут прогресс, Соединенные Штаты будут "действовать решительно, без ограничений в вопросах использования оружия... Мы не будем считать себя связанными никаким мировым джентльменским соглашением"*5. Отпуск с поводка Чан Кайши был шагом, рассчитанным на увеличение давления; эту же цель преследовали заявление Эйзенхауэра о том, что он решил увеличить военную помощь армии Республики Корея, а также его частые высказывания о том, что ситуация в Корее "невыносима". Но самое большое влияние на китайцев оказывала, несомненно, его собственная репутация. Китайцы отлично знали, что в войне с Германией Эйзенхауэр использовал любое оружие, которое было в его распоряжении. Они знали, что на Дальнем Востоке ему подвластно атомное оружие, что он никогда не согласится с тупиковой ситуацией и потребует от них не безоговорочной капитуляции, а только согласия на перемирие. Реальностью, которая стояла за угрозой Эйзенхауэра, была его репутация, подкрепленная арсеналом американского ядерного оружия.
Во вторник 17 февраля Эйзенхауэр провел свою первую президентскую пресс-конференцию. Он заранее объявил, что намерен встречаться с журналистами регулярно, и, если позволят обстоятельства, еженедельно. За восемь лет у него состоялись 193 встречи с прессой, а начиная с 1955 года на них присутствовало и телевидение. Так что репортеры задавали ему вопросы гораздо чаще, чем любому другому президенту за всю историю США. Он сам поставил себя в такое положение, несмотря на насмешки критиков, иронизирующих над его манерой говорить отрывистыми фразами, над его признаниями, будто он "не знает" тот или иной вопрос, над его часто неадекватными или совершенно путаными ответами.
Эйзенхауэр гордился своим хорошим знанием английского языка, и он имел на это право. Но, демонстрируя на пресс-конференциях свое умение согласовывать глаголы с существительными, не ставить предлог на последнее место в предложении или перевертывать всю фразу, он даже в малой степени не считал это главной целью. Вернее сказать, он использовал репортеров, а позднее и тележурналистов для расширения контакта с нацией. Один из его основных принципов руководства состоял именно в том, что нельзя руководить, не имея связи с народом. Через пресс-конференции он мог и воспитывать, и информировать, и вызывать беспокойство, если это отвечало его намерениям. Пресс-конференции помогали ему сохранить управление; своими ответами он мог влиять на заголовки публикаций новостей и на характер обсуждения проблем в стране. Встречи, проводимые утром по вторникам, давали ему возможность установить повестку дня для всей нации до конца недели. Показывая небольшую заинтересованность в определенной проблеме, он мог убрать соответствующие заголовки с первых страниц газет; придавая повышенное внимание другой проблеме, мог превратить ее в вопрос, представляющий общенациональный интерес. Короче говоря, он мог сам решать, существует кризис или его нет. Он мог также напустить туману, когда не был до конца уверен, каким образом ему следует решать тот или иной вопрос.
Так же как и во время войны, в период 1945 — 1952 годов он культивировал свои отношения с пресс-корпусом, и особенно с ведущими журналистами. Репортеры, которые писали о том, как он проводит отпуск, часто приглашались отведать свежей форели, которую готовил человек, поймавший ее, — сам Президент. Иногда он играл в гольф с репортерами. И хотя он не мог ожидать и не ожидал такого же лояльного сотрудничества, которое сложилось у него с прессой во время войны, когда он считал журналистов почти что сотрудниками своего штаба, он никогда не допускал, чтобы его отношения с ними доходили до антагонизма. Во вступительном слове на своей первой пресс-конференции он высоко оценил американский пресс-корпус и сказал, что за одиннадцать лет, в течение которых был фигурой, пользовавшейся мировым вниманием, в деятельности корпуса он "не нашел ничего, кроме желания докопаться до истины... и сообщить о ней щедро и честно". Он верил в благожелательное отношение к нему прессы и поблагодарил журналистов за появившиеся заметки: "Я считаю, что в течение многих прошедших лет ни к одному человеку пресса не относилась с такой справедливостью и честностью, как ко мне".
