Двое пленников, Конде и Монморанси, выступили в качестве представителей от своих партий на предварительных переговорах, и в результате 19 марта 1563 года был принят Амбуазский эдикт. Его условия отражали ширящееся распространение протестантизма среди дворянства, и уступки знатным приверженцам новой религии были куда серьезнее, чем их худородным единоверцам. Свобода вероисповедания даровалась всем гугенотам, однако места проведения служб и объем дарованных прав устанавливались в пользу знати. Проще говоря, дворяне имели право совершать службы в своих владениях где угодно, а для всех стоящих на более низких ступеньках социальной лестницы это право ограничивалось стенами их жилищ. В Париж и его пригороды гугенотов не допускали, хотя во всех городах, которые были в их руках еще до 7 марта, проводить службы дозволялось. Ни сами партии, ни народ в особый восторг от эдикта не пришли, и, поскольку принцип «виноват стрелочник» был популярен задолго до возникновения железных дорог, многие горожане швыряли грязью в глашатаев, в обязанности которых входило чтение документов на улицах. В добавление ко всему Кальвин из своего «женевского далека» объявил Конде «негодяем, который, в своей суетности, предал Господа».
Следующей целью Екатерины стало возвращение Гавра. Это помогло бы оппозиционным партиям объединиться против англичан. Королева Елизавета получила от Конде и Колиньи послание, в котором они просили ее сдать город. Она заявила: город был дан ей как компенсация за потерю Кале, поэтому она намерена удерживать Гавр «вопреки всей Франции». Екатерина призвала католические и гугенотские войска выступить единым фронтом под королевскими знаменами и изгнать чужестранцев с французской земли. Объединенные общим делом, Монморанси и Конде осадили Гавр и, к ярости Елизаветы, сумели изгнать англичан 23 июля 1563 года. Победа далась легко, поскольку войска Елизаветы были деморализованы не столько пушечным огнем, сколько вспыхнувшей в городе эпидемией чумы. Понятно, что Елизавета с тех пор никогда не относилась к гугенотам иначе, нежели с горечью, считая их предателями. После того как Екатерина арестовала сэра Николаса Трокмортона, английского посла, за его общение с гугенотами, французская и английская королева наконец заключили мирный договор при Труа (в апреле 1564 года), который официально признавал французское владычество над Кале в обмен на 120 тысяч крон.
Несмотря на Амбуазский мир, ни одна из французских враждующих сторон не разоружалась. Неустрашимая Екатерина провозгласила мир при дворе, надеясь, что это поможет распространить процесс во вне. Конде примирился с королевой-матерью в Париже, когда она и король нанесли ему визит в день праздника Тела Христова. Когда они появились на публике вместе, народ, казалось, никак на это не отреагировал. Однако на следующий день толпа напала на карету принцессы Конде по дороге в Венсен, и один из ее людей, гугенот по имени Куп, был убит в стычке. Конде немедленно обвинил семью Гизов в попытке отомстить, но Екатерина успокоила принца и попыталась умиротворить виднейших представителей знати при дворе. Для этого королева-мать решила прибегнуть к тем методам, что были в свое время на вооружении у ее обожаемого свекра, Франциска I. Ему принадлежит афоризм: «Две вещи жизненно важны для француза: любовь к своему королю и мирная жизнь; развлекайте их и поддерживайте в них физическую активность».
Екатерина пришло в голову, что двор пора занять пышными развлечениями, балами, маскарадами и разными увлекательными забавами, которые привлекут вельмож, как гугенотов, так и католиков. Она полагала, что эти развлечения смогут отвлечь знатных сеньоров от убийств и заговоров против нее и ее сына. Ради этого королева-мать с легкостью отказалась от строгого этикета, которые прежде ставила во главу угла, и решила использовать прелести своих высокородных фрейлин себе на пользу. Эти юные красавицы составили ее «летучий эскадрон» числом от восьмидесяти до трехсот (согласно разным источниками в разное время). Екатерина настаивала, чтобы они одевались, «подобно богиням», в шелка и парчу. Брантом, возможно, преувеличивая их добродетельность, описывает этих дам как «очень красивых и очень вежливых девиц, с которыми всякий день можно было приятно побеседовать в прихожей королевы».
Далее он утверждает, что дамы эти обеспечивали лишь самое невинные и чистые забавы для господ, любой же, «кто нарушал эти правила, рисковал быть изгнанным».
