Марго была в восторге от того, что сиятельный брат выбрал ее своим доверенным лицом и называл любимой сестренкой. Их близость могла теперь пойти обоим на пользу. «Это помогало нам в детстве, — говорил ей Генрих Анжуйский, — но мы больше не дети». И добавлял: «Я знаю, никто другой не подходит мне так, как ты, ты для меня словно мое второе „я". У тебя есть все необходимые качества: рассудительность, ум и верность». Он настаивал, чтобы она присутствовала как можно чаще при «lever» и «coucher»[48] их царственной матери и старалась следовать за ней на прогулках, ведь в эти часы зачастую принимались самые важные решения. Анжуйский признался: он скорее примет «мучительную смерть», нежели согласится оставить командование армией, и обещал, что Марго сумеет снискать одобрение матери, если поддержит его в этом. Он просил сестру: «Забудь свою робость и обращайся к матери с полным доверием <…> Для тебя будет большой радостью и честью быть любимой матерью. Это хорошо для тебя, и именно тебе, первой после Господа, буду я обязан своей удачей». Он также прельстил Марго тем, что Екатерина станет иначе обращаться с дочерью, если та последует инструкциям Анжуйского.
Вскоре после этого Екатерина спрашивала Марго, о чем с ней говорил Анжуйский. «Твой брат рассказал мне о вашем разговоре, он больше не считает тебя ребенком. Для меня было бы большим удовольствием говорить с тобой так же, как с ним. Положись на меня, не бойся свободно разговаривать со своей матерью, я сама желаю этого». Позже Марго вспоминала: «Такое обращение было ново для меня, ибо до того я жила бесцельно, не думая ни о чем, кроме танцев и охоты… Я была еще слишком мала для каких-либо амбиций и выросла в таком страхе перед матерью, что не только не могла непринужденно говорить с ней, но обмирала, едва та взглянет на меня, думая, что сделала что-то, вызвавшее ее недовольство». Теперь девочка-подросток переживала «счастье столь огромное, что все прежние радости казались мелкими и не стоящими внимания по сравнению с этой». Так несчастная принцесса вступила в мир придворных и политических интриг; вскоре она почувствовала вкус к этой игре и проявила в ней не меньший талант, чем ее бывшая невестка, Мария Стюарт.
7 апреля 1569 года испанский посол получил аудиенцию у все еще не встававшей с постели королевы-матери. Разговор, произошедший между ними, подготовил почву для последующей репутации Екатерины как «Черной королевы» — хладнокровной отравительницы и убийцы. Посол сообщил королеве-матери: ему кажется, пришло время для «la sonoria». Это выражение означает «похоронный звон», и в этом контексте оно, видимо, относилось к главарям мятежников: Колиньи, его брату д'Андело и предводителю дворян-протестантов, Франсуа III де Ларошфуко. Есть сведения, что Екатерина сказала, что об этом она думала еще семь лет назад, когда неурядицы только начинались. Королева добавила: не проходит и ночи, когда бы она ни пожалела, что не приняла этих решительных мер в то время. Правда, за три дня до разговора она уже назначила цену за головы Колиньи, д'Андело и Ларошфуко — живых или мертвых: за первого — 50 тысяч экю, за второго — 20 тысяч, за третьего — 30 тысяч. Эта цена могла соблазнить любого убийцу.
Ровно через месяц, 7 мая 1569 года, в Сэнте умирает д'Андело, скорее всего от яда, ибо Колиньи и Ларошфуко в то же время серьезно заболели. Колиньи был так болен, что все заговорили о его скорой смерти. Он не мог ходить, и его носили на носилках, порождая в народе самые черные слухи. Когда Екатерина услышала об этом, то написала Форкево: «Мы весьма возрадовались, узнав о смерти д'Андело <…> Надеюсь, Господь обойдется и с остальными так, как они этого заслуживают». Кардинал де Шатильон, брат Колиньи, бежал в Англию, откуда писал пфальцграфу Фридриху III, что королева-мать взяла на себя роль мстителя, которая должна принадлежать лишь Всемогущему. Он обвинил Екатерину в отравлении своего брата, д'Андело, говоря, что это доказано не только вскрытием, но и признанием некоего юного флорентийца, который хвалился тем, что сумел заставить адмирала и его брата выпить из одной чаши. Шатильон добавил, что итальянец даже потребовал у короля награды за свою доблесть.
Ходили также слухи об отравленном яблоке, которое королева-мать якобы когда-то, еще в начале религиозных неурядиц, послала Конде. Когда яблоко доставили от известного в народе парфюмера королевы, мэтра Рене, хирургу принца, Ле Кро, случилось при этом присутствовать. Движимый подозрениями, он взял яблоко и поднес к носу, вдыхая запах. Его ноздри сейчас же покраснели, их начало жечь. Отрезав кусочек плода, он смешал его с кормом для собаки, и как только животное попробовало его, то немедленно издохло. Неизвестно, правдива ли эта история, но несомненно, что начиная с того времени Екатерина стала прибегать к подобным страшным методам, желая избавиться от своих врагов.
