17 июля 1572 года гугенотская военная экспедиция из пяти тысяч солдат во главе с Жаном де Ангесом, сеньором де Жанлис, пересекла границу между Францией и испанскими Нидерландами, где их уже ожидали в засаде близ Монса испанские войска, заранее предупрежденные о нападении. Жанлис и Франсуа де Ла Ну, капитан-протестант, шли на выручку Людвигу Нассау, который незадолго до того, получив подкрепление деньгами и живой силой от Карла, атаковал Монс и Валансьен. Успех быстро обернулся поражением, и испанцы теперь держали Нассау и его людей в осаде, в крепости Монс. В то же время принц Вильгельм Оранский, брат Нассау, планировал начать вторжение из Германии. Слухи о плане Жанлиса витали во французском дворе несколько недель. Утверждают, что оружейники Парижа работали день и ночь, и с середины июня город ежедневно покидали группы вооруженных людей, направлявшихся на север. Говорили также, что король лично принимал Жанлиса в Париже около 23 июня. Карл, однако, сделал вид, будто ни о чем не подозревал, хотя поверить в такое сложно, ибо даже испанцы были хорошо осведомлены и успели принять меры. Более вероятно, что Жанлис получил тайную помощь от Колиньи, с молчаливого согласия короля.
Гугеноты были разгромлены, спаслось лишь несколько сотен человек. Одним из выживших оказался сам Жанлис, имевший, к несчастью, при себе компрометирующее письмо от Карла, который вдохновлял французских гугенотов помогать повстанцам в Нидерландах. Проникновение на испанскую территорию легко могло быть рассмотрено как военное действие со стороны французов, и Карл поспешно открестился от всего, поздравив Филиппа с удачным отражением вражеской атаки. Екатерина, разъяренная тем, что сын, хотя бы косвенно, причастен к этой сомнительной авантюре, потребовала от него публичного осуждения экспедиции Жанлиса, с непременным заявлением от лица Карла, что для него важнее всего жить в ладу с соседями. Убедившись, что гроза миновала, королева покинула столицу, чтобы повидаться с дочерью Клод в Шалоне, где та, выехав из дома на свадьбу Маргариты, вынуждена была остановиться по болезни. Екатерина не учла одного: вылазка Жанлиса была лишь «пробой пера», теперь Колиньи намеревался собрать армию, значительно превосходящую по численности корпус Жанлиса, и возглавить ее; а потому, не успела королева-мать покинуть Париж, адмирал удвоил попытки «обработать» Карла на предмет объявления войны Испании.
Вскоре Екатерина получила предупреждение о воинственных намерениях Колиньи и поспешила обратно в Париж, успев в ночь на 4 августа предупредить катастрофу. Побелев от ярости, она набросилась на короля: как он мог позволить человеку, который однажды пытался похитить его и с которым он воевал совсем недавно, вовлечь себя в авантюру! Она предупредила сына: нельзя допустить разжигания войны с Испанией, ибо тогда монархия останется на милость протестантам. Колиньи же продолжал изо всех сил убеждать Карла: мол, грешно упускать момент, пусть еще раз пересмотрит свой план и нанесет удар по Нидерландам. Карл очутился меж двух огней — между матерью и наставником. Екатерина даже просила разрешения для себя и Анжуйского удалиться в ее личные владения в Оверни — а некоторые считают, что даже во Флоренцию, на родину, — чтобы там провести остаток дней и не видеть, как пойдет прахом ее тяжелый, неустанный труд во спасение монархии.
На чрезвычайных заседаниях совета 9-10 августа, все, включая Генриха Анжуйского, герцогов Невера и Монпансье, маршалов Косее и Таванна — голосовали за мир, и лишь один голос был против — Колиньи. По окончании голосования он зловеще предостерег ликующую королеву-мать: «Мадам, если король принял решение не воевать, да упасет его Господь от другой войны, от коей он отказаться не сможет. Я не способен противостоять вашему величеству, но уверен, что однажды вы пожалеете о своем сегодняшнем решении». Эти слова содержали в себе неприкрытую угрозу, но таким образом Колиньи лишь подписал себе смертный приговор.
Август 1572
Теперь Екатерина готовилась предпринять решительные меры, чтобы защитить трон сына и мир в королевстве. Результатом этого стала Варфоломеевская ночь, навсегда запятнавшая имя Екатерины Медичи и династию Валуа. Как ни трагично, но никто не помнит неутомимых попыток королевы добиться мира между католиками и протестантами, зато прочно хранится память о кровавой августовской резне.
