Переговоры продолжались, а болезнь Жанны все чаще вызывала изнуряющие приступы кашля; ей все тягостнее была жизнь при дворе, она не на шутку боялась того, что здесь может статься с ее сыном. Не слишком ли он провинциален для здешней роскоши? Она писала: «Умоляю тебя, придерживайся трех вещей: развивай в себе изящество, говори смело, особенно если тебя оттесняют в сторону, помни, что о тебе всегда судят по первому впечатлению». Она даже добавляет кое-что о модах: «Зачесывай волосы, чтобы они стояли, а не носи их так, как принято в Нераке, я рекомендую тебе новейшую моду». Она начинает менее восторженно относиться к Марго: «Что же до красоты мадам Маргариты, я считаю, что фигура у нее отличная, а вот к лицу приложено слишком много искусственных усилий, и это беспокоит меня. Она портит себя, но белила и румяна так же в ходу при здешнем дворе, как и в Испании… Я бы ни за что не хотела, чтобы ты жил здесь. Лучше, женившись, увезти жену подальше от здешних испорченных нравов. То, что тут творится, превосходит все, что я могла вообразить. Здесь не мужчины пристают к женщинам, а женщины — к мужчинам».
Жанна продолжает жаловаться: все ее попытки поговорить с Марго не приносят успеха, и единственный человек, с которым она может свободно общаться, это Екатерина, которая «постоянно понукает» ее. Не лучше и герцог Анжуйский: «Месье пытается обращаться со мной, когда мы не на людях, прибегая к хитрости и насмешкам… Они не понимают, что ничего этим не добьются, пытаясь заставить меня принять поспешное решение, вместо того чтобы действовать логически. Я выражала протест, но королева лишь смеется надо мной <…> Она обращается со мной просто позорно. Можешь себе представить, сколько терпения мне требуется: позавидовала бы сама сказочная Гризельда… [Марго] прекрасна, благоразумна и доброжелательна, но она выросла в невообразимо порочной, развратной атмосфере, а избежать воздействия здешнего яда еще никому не удавалось…»
Жанна и не подозревала, что могла думать сама Марго о предстоящем браке с ее сыном, несмотря на учтивое обхождение с будущей свекровью. После сладких чар Анри де Гиза и глянцевого придворного флирта, мысль о браке с Наваррским была ей попросту ненавистна. В глазах Марго ему недоставало утонченности, рассказывали, будто он редко моется, носит старомодную одежду и от него вечно разит чесноком. Эта комбинация вряд ли могла вскружить голову хорошенькой девушке. От таких ароматов скорее желудок вывернет. Однако решающим было то, что план разработан матерью и пользуется полной поддержкой старших братьев, которые, как всегда, злоупотребляли ее чувствами ради собственных замыслов. Не имея возможности противостоять амбициям венценосных родственников, бедная принцесса понимала — бежать некуда. Марго была такой же подневольной невестой, как Генрих — подневольным женихом.
Обе стороны снова и снова торговались из-за религии. Жанна опасалась — и справедливо — что в стенах ее апартаментов проделаны отверстия и за ней шпионят. «Не знаю, как смогу выдержать это, — причитала она, — меня рвут на части, втыкают в меня иглы, вырывают ногти». Прошло немало времени, Жанна все не соглашалась уступить в вопросах вероисповедания, и даже ее придворные-протестанты уже приходили в отчаяние от ее упрямства. Внезапно король прекратил дебаты и, хотя от папы все еще не было получено разрешения на брак, дал Жанне все, о чем она просила. Он согласился, чтобы во время венчальной мессы вместо Генриха в соборе Нотр-Дам находился заместитель. Однако он настоял, чтобы Генрих лично прибыл в Париж на свадьбу с Марго. Наконец 11 апреля 1573 года брачный контракт был подписан. Спустя несколько недель Жанна, измученная, отправилась в Вандом на отдых. Генриху было велено приехать туда к ней, но он заболел и отложил поездку. К тому времени, когда он выздоровел, его мать, занятая приготовлениями к свадьбе, уже снова отправилась в Париж. Ей нужно было подготовить подарки для будущей невестки и модную одежду для сына.
Сцены, которые Жанна Наваррская наблюдала, находясь в Блуа, — поведение развращенного двора, а также самих братьев Марго, — подорвали ее нервы. Пиры и маскарады предоставляли возможности для любой, мыслимой и немыслимой, распущенности. Карл, все еще больше дитя, чем король, например, изображал лошадь — с седлом на спине, с лицом, измазанным сажей — и скакал на четвереньках. Генрих Анжуйский, украшенный драгоценностями и благоухающий духами, облачался в изысканнейшие произведения портновского искусства, больше напоминая даму, чем кавалера. Эти гадкие вещи, казалось, поощрялись Екатериной, которая словно не замечала излишеств сыновей: зная, что ненависть, разделяющая их, с годами лишь усиливается, она, видимо, считала: пусть лучше чудачат всяк по-своему, чем перережут друг другу глотки.
